— Кому ты веришь, дура? — сорвалось у Макара. — Маме или телефону? — Он швырнул на стол свой смартфон. — Пацаны в чате скинули. Смотри.

На экране — то же фото, что прислали мне. Мужчина в очках, плечи, знакомый изгиб шеи. Девица в открытом купальнике. Мальчик в панаме держит мороженое. Подпись: «Семейный отдых». Дата — сегодняшняя. Было такое чувство, что это рекламный буклет туристического агентства. Красиво. Тщательно. Как надо демонстрировать чужое счастье напоказ.

— Не надо, — сказала я. — Убери.

— Это же правда, мам, — Макар сжал губы. — Ты меня все равно не обманешь. Я не слепой и не глухой. Он нас реально слил. Мы ему теперь по барабану. Думаешь, я не слышал, как он с тобой говорил по телефону утром? Он нас бросил и живет как ни в чем не бывало.

— Хватит. Перестань, — я поставила перед Улей ее тарелку, разрезала котлету. — И не говори при сестре так.

— А как говорить? — Макар дернул плечом. — Что папа занят? Что он подумает, как… — он басовито передразнивал отцовский голос, — нас поддержать? Он уже поддержал. Из Турции.

Уля всхлипнула:

— Мам, это не наш папа. Это другой дядька. Наш папа хороший. Он меня любит. Он обещал прийти на танцы. И блины обещал. И еще мультики со мной… — наворачивались детские слезы на ресничках.

Я обняла ее и вытерла соленые капли.

— А давай мы глянем, как там твой новый друг, а? Ты уже дала ему имя?

— Это не он — это девочка, — шмыгала Уля носишкой. — Ее зовут Лея.

— Прямо как принцесса Лея, — выдавливала я улыбку из последних сил.

Но дочка лишь мотнула головой, нахмурив бровки.

— Нет. Она не принцесса — королева. Королева Лея. И у нее есть корона. Я слепила ее из пластилина.

— А покажешь мне?

— Угу, — кивнула она и исчезла в коридоре.

Я перевела дыхание. Открыла кран, налила воды в стакан. Недовольно посмотрела на Макара. Сын отвернулся к окну, уткнулся лбом в стекло. Мы молчали минуту, слушая, как тикают часы и как в кастрюле остывает суп. Как Уля напевает песенку своей новой рыбке в аквариуме.

«Золотой карасик. Карасик золотой»

— Смотри на меня, — сказала я тихо. Макар повернулся. В глазах у него было слишком много недоверия для четырнадцати лет. — Я не могу сейчас объяснить тебе всего. Но одно ты должен держать в голове.

— Что? — он глухо фыркнул.

— Ты не становишься лучше, если будешь ненавидеть. Ты становишься сильнее, если держишься. Я разберусь со взрослыми делами. А вы… вы должны помнить, что у вас есть мама. Пускай отец нас бросил. Но осталась я.

— Мам, — Макар кивнул куда-то в сторону, — я вижу, что ты держишься. Но мне… очень больно. Понимаешь? Прямо физически. Я на него очень злюсь. И не могу ничего поделать.

— Понимаю, — сказала я. — Я чувствую то же самое.

Мы поели, как смогли. Уля успокоилась, принесла свой любимый стаканчик и ловко выпила до дна весь сок — как в саду на полднике. Макар отодвинул тарелку и снова взял телефон. Я накрыла его ладонью сверху.

— Не надо больше смотреть, — сказала. — Этот экран не лечит.

Он кивнул. Нехотя. Убрал телефон в карман.

Я собрала тарелки, поставила в раковину, включила воду. Она лилась ровной горячей струей. Все было очень простым: посуда, темнеющее окно, детские голоса. И это простое — единственное, что у меня осталось нетронутым чужими руками. Ее руками.

В прихожей завибрировал мой телефон. Я посмотрела на экран. Сообщение от неизвестного: «Надеюсь, ты сделала выводы. Не мешай ему». Я стерла сообщение, даже не открывая. Поставила чайник. Достала из шкафа старую коробку с фотографиями — нашу прошлую жизнь, еще до квартиры в центре, до большого офиса. На первой же попавшейся — Даниил с маленьким Макаром. В подъезде, на корточках. Оба — с грязными руками. Велосипед вверх колесами. Самый первый двухколесный велик, который мы купили сыну. Такие счастливые. Они искренне смеялись.

Я вернула коробку на место. Закрыла дверцу. Вернулась на кухню.

— Уля, убери игрушки. Макар, помой, пожалуйста, чашки.

— Зачем? — буркнул он.

— Затем, что дом должен продолжать жить, — сказала я. — Даже когда на море солнечно.

Мы разошлись по своим делам. Я стояла у окна и смотрела в темноту. Там, за стеклом, не было ни пальм, ни инстаграмных фильтров. Только наш тихий двор, наши фонари. И наши дети, которые легли спать в одной квартире со мной.

Это — мой фронт. Моя линия. Мой бастион.

Я вас никогда не брошу.

Визуал. Ксения и Егор

Ксения Лисовская, 25 лет

Она привыкла брать то, что хочет. Молодая, красивая, наглая до дерзости. В её смехе слышится вызов, а во взгляде — уверенность, что ей всё дозволено. Ксения не ждёт, пока её пригласят — она сама открывает двери. Для кого-то это игра, для неё — охота. Она умеет притворяться ласковой, но за этим всегда чувствуется стальной крюк.

Егор, 2 года