Презрительно фыркнув, я опускаюсь на корточки, чтобы получше разглядеть его морду. Глаза единорога закрыты, длинные серебристые ресницы опущены вниз. Интересно, какого цвета радужка. Его грива напоминает мне о Косе, и сердце на миг болезненно сжимается, пока я не замечаю, что пряди волос источают собственное мягкое свечение.

Я качаю головой. Невероятно.

Кто ты?

От неожиданности я резко вдыхаю воздух. Его голос похож на блеклый луч луны, упавший на бескрайнее поле. Он каким-то чудом кажется одновременно темным и светлым.

Меня зовут Аурелия.

Ты похожа на меня.

Мне хочется горько усмехнуться такой шутке:

Я никогда не смогу с вами сравниться.

Мне еще не доводилось встречать скромных Костеплетов. — В его тоне звучит сухая улыбка.

Все мое тело цепенеет, едва смысл его слов доходит до сознания. Мне почти страшно спрашивать:

Вы встречали других Костеплетов?

Его веки подрагивают и приоткрываются. Коллекционерша шумно выдыхает.

На меня смотрят фиалковые, нежно-пурпурные ирисы. Изучают. Словно лаванда под полуденным солнцем.

Многих, — произносит он. — Неужели здесь совсем никого из них не осталось?

В горле у меня мгновенно пересыхает:

Думаю, нет. Я одна. Но… что именно вы имеете в виду под словом «здесь»?

Он смотрит на меня, и на мгновение в его взгляде проскальзывает безграничная скорбь:

Единороги способны странствовать между мирами, Аурелия. Но обещай, что ты не выдашь ей этого.

Сердце заходится в бешеном ритме, и я прижимаю к нему ладонь:

Я унесу эту тайну с собой в могилу.

— Что он говорит? — Голос Коллекционерши режет слух, точно нож. — Он разговаривает с тобой, я знаю!

Я бросаю на нее раздраженный взгляд и вижу, что ее лицо искажено завистью.

— Он говорит, что ему больно. Говорит, что ему нужны луна и бескрайнее поле.

Она досадливо машет рукой. Стоящий рядом со мной оборотень-кенгуру шевелится, и внезапно в мое плечо утыкается дуло автомата.

В унынии я закрываю глаза, а затем высвобождаю свою силу, заставляя ее коснуться самых краев сознания этого величественного создания.

— Позволите? — спрашиваю я вслух. — Простите, я не знаю вашего имени.

Он уверенно моргает один раз, и на моих губах на мгновение проскальзывает тень улыбки, после чего я направляю поток магии прямо к этой жуткой ране. Моя птичья сила буквально устремляется туда, готовая помочь, готовая услужить. Омертвевшие верхние ткани необходимо убрать, чтобы дать толчок росту молодой плоти. Моя магия слой за слоем вычищает гнилую кожу, заставляя ее сойти и побуждая белые кровяные тельца атаковать бактерии. Ему больно, я знаю это, однако единорог даже не вздрагивает, лишь снова смыкает веки.

Его аромат едва уловим, словно вся магия сжалась внутри, помогая сберечь остатки сил. И все же этот запах не похож ни на что из того, с чем я сталкивалась прежде. Он дикий и первобытный, будто тысяча коней несется по прерии, но в то же время нежный и чувственный, словно ласка любовника. Этого аромата хватило бы, чтобы влюбить меня в себя, не будь я уже суженой Региной для пяти других мужчин. Неудивительно, что Коллекционерша ослеплена им и одержима куда сильнее, чем любой дракон в разгар золотой лихорадки.

По спине струится пот, и я слегка покачиваюсь на месте, пока моя сила рекой вливается в его тело. Он словно заглатывает ее целиком — этот поток его голода кажется бесконечным. Нахмурившись, я разрываю контакт и перевожу взгляд на свою тюремщицу:

— Мне придется прийти еще раз. Рана слишком глубокая.

Она сухо кивает с места, откуда наблюдала за мной, после чего разворачивается на каблуках и направляется к выходу.

Я поднимаюсь на ноги, бросая на него еще один полный тоски взгляд.

Лориан, — тихо говорит он. — Передай всем, что меня звали Лориан.

Я оборачиваюсь и смотрю на него. Он уверен, что умрет здесь. Думает, что это его конец, и, возможно, так оно и есть.

Из бездонной пропасти в самой моей глубине поднимается нечто исполинское. Что-то массивное, тяжелое и твердое, сотканное из яростного пламени, острых когтей и рыка, способного сотрясать горы.

Когда мне в спину бесцеремонно толкают дуло оружия, я послушно следую за Коллекционершей прочь из камеры, возвращаясь под холодный белый свет коридорных ламп.

И только когда дверь за нами закрывается, я поворачиваюсь к ней лицом. Медленно, с абсолютной решимостью я делаю к ней один-единственный шаг. На меня в упор направляются стволы — слишком много, чтобы сосчитать. Но мне уже плевать.

— Я хочу, чтобы вы кое-что уяснили, — шиплю я, пока глаза наполняются слезами ярости, но я не моргаю, впиваясь в эту крокодилицу яростным, смертоносным взглядом. Мой голос дрожит, но вовсе не от страха. — Вы меня не сломаете. Ни здесь. Нигде и никогда. Пытайте меня, насилуйте, бросьте гнить, забудьте в этой темноте, но знайте: я никогда, ни в этой жизни, ни в любой другой. Не. Сдамся. Вам.