Стоит нам отстраниться друг от друга, как на лестнице показываются Лайл, Коса и, к несчастью, Ксандер, уже одетый. Лайл держит золотую цепь Ксандера, и я награждаю обоих суровым взглядом.

Ей нужно прийти в себя после этой сопливо-приторной речи, — заявляю я им. — Уведите отсюда эту слепую ящерицу.

Нам всем нужно прийти в себя после этой сопливо-приторной речи, — отвечает Лайл. — Но Ксандер хотел сказать Лии кое-что наедине.

Регина не обращает на нас внимания: она целует Генри и гладит его, стоя у обеденного стола. У меня внезапно снова просыпается желание сожрать этот пушистый комок.

— Аурелия, — произносит Коса, подходя к ним. Он гладит Генри одним пальцем.

Она смотрит на него с восхищением.

— Это ведь ты сделал, правда?

Коса собственническим жестом обнимает ее и целует в губы.

— Спасибо тебе.

— Не за что.

Тогда Лия поворачивается к Ксандеру, ее взгляд опускается на ошейник и цепь, которую Лайл все еще держит в руке. Наш лев протягивает цепь ей.

Она сажает Генри на плечо, подходит ближе к Ксандеру и пристально разглядывает его.

— Сними рубашку.

— Это еще зачем?! — возмущаюсь я.

Она награждает меня многозначительным взглядом, и я лишь вздыхаю.

— Сейчас, — приказывает она.

Ксандер ковыряется с пуговицами. Не понимаю, зачем на этих шмотках столько пуговиц, но в конце концов черная рубашка распахивается, и он роняет ее на пол.

Я закатываю глаза и в раздражении всплескиваю руками.

Ксандер выглядит так, словно заболел ветрянкой, только вместо сыпи у него пули. Они густо засели по всему торсу, в плечах и даже парочка в руках. Надеюсь, в заднице у него тоже что-нибудь застряло.

— Не вижу проблемы, если только у него нет пули в члене, — раздраженно бурчу я, потому что Регина, моя Регина делает шаг вперед. Мне хочется оттащить ее назад, в безопасность, но она лишь подходит ближе к предателю.

— Почему ты не залечишь раны? — тихо спрашивает она.

Я прищуриваюсь, глядя на дракона. Он молчит, его грудь тяжело вздымается, вся блестя от пота. Я рад, что ему больно.

Регина поднимает руку, но делает это так, словно пересиливает себя. Словно ведя внутреннюю борьбу, она опускает ладонь на его грудную мышцу. Ее сила прокатывается по воздуху, будто мощный поток от взмаха ее крыльев. Магия проникает в него, и я недовольно кривлюсь, когда пули одна за другой с тихим стуком вылетают из ран и падают на ковер.

— Это за Генри, — произносит она.

— Разумеется, — процеживает Ксандер.

— Заткнись, — тяну я, шагая вперед, чтобы подозрительно обнюхать их обоих. Я вглядываюсь в кожу Ксандера. Кожу, которая когда-то истекала кровью ради меня. Кожу, ради которой когда-то проливал кровь я. Кожу, что покрывает тварь, вырвавшую мое сердце из груди и сожравшую его целиком. Его правая рука сплошь покрыта племенной татуировкой его семьи. Той самой, которую он набил, когда у него появилась брачная метка и он стал мужчиной в глазах предков. Я рычу: — Мне следовало бы содрать эту блядскую фамильную татуху с твоего тела.

Голова Ксандера резко дергается в мою сторону — до этого он бесстыдно пялился на мою Регину.

— Сдерешь?

— Что? — огрызаюсь я.

— Освежуешь меня, Дикарь? Снимешь татуировку?

Я встречаю его взгляд, позволяя ему увидеть всю мою ненависть и недоверие. Показывая то место, где раньше была моя душа, и тот урон, который он нанес. Как же мне хочется загрызть его собственными зубами. Я рычу, мрачно и весомо:

— Ты, блядь, прекрасно знаешь, что да.

Он улыбается, но в этой улыбке нет ни капли радости или веселья.

— У тебя есть сейчас время?

Десять минут спустя Аурелия уходит в душ вместе с Лайлом, а мой брат-акула наблюдает за тем, как я вонзаю коготь в кожу Ксандера. Тот сидит на обеденном стуле, под который мы постелили пластиковую защитную пленку, и лишь капли катящегося пота выдают, какую адскую боль он испытывает.

Я смакую этот момент, как роскошный праздничный ужин.

— Она сомневалась, — произносит он сквозь стиснутые зубы. Его первые слова за последние десять минут. — Сомневалась, стоит ли позволять нам это.

— Это не ее выбор, — отрезаю я, разглядывая багровые мышцы под татуированной кожей, которую я срезаю. Я отлично владею когтями, действую ювелирно, если захочу. У Косы полно всяких ножей, но я парень старомодный. К тому же я специально делаю все медленно, чтобы растянуть удовольствие. В обычной ситуации я бы освежевал его куда быстрее. — И долго у тебя будет отрастать новая ящеричья шкура?

— Без понятия.

— Даю тебе три недели, — заявляю я. — Потому что потом я засыплю все солью и туго забинтую.

Челюсть Ксандера сжимается, и он делает глубокий вдох, когда я делаю особенно глубокий надрез, прихватив для верности кусочек мышцы.

— Да неужели? — цедит он со сдавленным стоном. — И на сколько готов поспорить, что она попытается меня исцелить?

Я рычу, дернув за лоскут кожи в левой руке с такой силой, что Ксандер издает горловой звук.