От этой мысли я сжимаю ее крепче, плотно стискивая губы, чтобы не сболтнуть ничего, что могло бы расстроить мою Регину.

— Все хорошо, — воркую я минуту спустя, снова целуя ее в макушку. — Теперь все хорошо.

Мы аккуратно вытираем ее и сушимся сами, после чего перебираемся в спальню. Возвращается Лайл с тележкой, уставленной накрытыми блюдами, но Коса уже уложил нашу Регину в постель.

Мы с Лайлом ужинаем прямо на кровати, охраняя нашу милую орлицу до самого рассвета.

* * *

Едва первый бледный утренний свет рассеивает ночную тьму, я протираю глаза и снова перевожу взгляд на Аурелию. Сон ее был неспокойным. Всю ночь она дергалась и вздрагивала, а в какой-то момент вытянула правую ногу и задвигала ей, словно та сильно затекла или заныла.

— Может, принести ей грелку? — спросил я тогда у Лайла.

Тот покачал головой и снова уставился на нее так, словно до сих пор не верил, что она здесь. Я и сам едва мог в это поверить. Но какая бы удача ни улыбнулась нам, я не собираюсь портить ее лишними расспросами.

Рано утром, как раз когда яркие лучи зари пробиваются сквозь шторы, она наконец-то, наконец-то приоткрывает свои хорошенькие глазки. Я тихонько ахаю и заглядываю в них. Синие, как глубокое море, но подернутые тяжелой печалью.

— Ох, — шепчу я. — Ох, Регина.

Я обнимаю ее лицо ладонями. Лайл уснул в ногах кровати, Коса тоже дремлет, так что бодрствуем только мы с ней.

Прости, — шепчет она в моем сознании.

Я тоже прошу прощения, детка.

Ее клюв открывается и закрывается, и мне хочется разорвать вселенную на куски от той боли и тоски, что я вижу в ее взгляде.

— Я так, блядь, по тебе скучал.

Она мягко и грустно смотрит на меня.

— Смотри, что Лайл приготовил для нас, — я оборачиваюсь и беру тарелку, стоящую на кровати позади меня. — Волшебный хлеб! — я приподнимаю треугольный тост с маслом и цветной посыпкой. — По-моему, они и масло здесь используют самое лучшее.

Дикарь? — шепчет она.

Я роняю хлеб и наклоняюсь ближе к ней:

— Да, Регина?

Я…

Я жду продолжения. Цепляюсь за это первое слово, как человек, висящий над пропастью на одних ногтях.

Я тоже по тебе скучала.

Моя улыбка становится широкой и торжествующей:

— Вот видишь! Я знал, что ты не хотела бросать меня.

Дикарь? — снова зовет она шепотом.

— Да, детка? — я подбираю волшебный хлеб, отламываю кусок и с удовольствием жую.

Я была в аквариуме.

Все мое тело, весь мой разум сковывает ледяной ужас. Все, что я могу — это ошеломленно смотреть в ее глаза, которые сейчас умоляют меня. Взывают ко мне. Аквариум в углу тронного зала Коллекционерши так сильно притягивал меня, а я даже не понимал почему. Мне безумно хотелось искупаться в нем, заглянуть на самое дно, хоть я и знал, что он слишком мал. Я опускал туда пальцы, думая, смогу ли забрать его домой или выгрести оттуда растения, чтобы посмотреть, что еще там скрыто.

Что-то внутри меня знало: моя Регина была там.

— Извини меня на секунду, — шепчу я.

Очень осторожно, очень бережно я поднимаюсь с кровати и выхожу из комнаты, бесшумно ступая по длинному коридору пентхауса к лифту. Спускаюсь на пять этажей и иду в самый конец коридора, мои босые ноги не издают ни звука на плотном красном узорчатом ковре.

Красном, как все перед моими глазами.

В конце коридора есть окно, а рядом — два кресла и столик, чтобы люди могли посидеть и полюбоваться видом.

Я хватаю одно из кресел и со всего размаху швыряю его в окно. Стекло разлетается вдребезги, а я реву от всей той ярости истинного, который не разглядел свою Регину, который не спас ее, когда был обязан это сделать.

Который полностью подвел ее.

Вина и стыд терзают мне сердце, и я срываю глотку, крича в это кошмарное, уродливое утро. Когда в легких больше не остается воздуха, я с размаху падаю задом на пол, приваливаюсь к стене и, закрыв лицо руками, горько плачу.

Глава 76

Аурелия

Не знаю, куда уходил Дикарь, но минут через пятнадцать он возвращается с покрасневшими глазами. Он вполне спокойно ложится на кровать рядом с нами с Косой. Лайл растянулся в ногах и тихонько похрапывает.

Дикарь выглядит таким несчастным, уткнувшись лицом в пространство между рукой Косы и матрасом, что я уже жалею, что рассказала ему про аквариум. Мне просто казалось, что я обязана хоть что-то сказать, и это первое, что пришло в голову. Мой измученный, уставший разум не сообразил, что это худшее, о чем можно было упомянуть, и что это, скорее всего, ранит его.

Страх затапливает сердце, но я должна утешить свою пару. Он для меня важнее собственного страха, поэтому я наконец-то оборачиваюсь.