Я вышла на Y4. Мясник нигде не было видно, зато со стороны вольеров для оборотней, прямо за поворотом, доносился яростный гул голосов. Я отыскала свое имя на доске назначений — меня снова поставили в пару к Джине, и нашим пациентом опять был Уинтер. Всё как прошлой ночью.

Из глубины коридора, со стороны вольеров, показалась Мясник, а сзади ко мне как раз подошла Джина.

— Спенс, Мартин — марш в ординаторскую на консилиум, живо, — пробасила Мясник и пошагала прочь.

— Мартииин? — переспросила я, намеренно растягивая имя Джины с тем же акцентом, с каким его сейчас произнесла Мясник. — А я всегда думала, что ты просто Мартин.

— Ага, потому что ты белая.

— А почему ты меня ни разу не поправила?

— Потому что я ленивая.

— И именно поэтому ты проучилась в разы больше меня, госпожа доктор ветеринарной медицины?

Джина закатила глаза:

— Все эти дополнительные буквы в дипломе означают лишь одно — именно мне приходится стоять ближе всего к клыкам.

Мы одновременно подошли к дверям ординаторской. Мясник уже сидела на противоположном конце стола, ожидая нас.

— Нам нужно, чтобы все здесь четко понимали общую картину, — начала Мясник. — Во-первых, мы пытаемся установить жесткие границы для посетителей, потому что дневная смена превратилась в чертов цирк. Там отметились все: родственники, зеваки, какие-то типы, пришедшие выразить почтение… — Мясник брезгливо поморщилась. Каждая из нас прекрасно знала, что зеваки, родственники и «почитатели» в данном случае — это зачастую одни и те же лица. — Мы объявили им, что на ночь все должны покинуть отделение, но я жду, что на рассвете этот балаган начнется по новой. Во-вторых — у дверей палаты выставили охрану.

— Они нам не доверяют? — спросила Джина.

— Стая «Глубокие снега» вообще никому не доверяет. Не принимайте на свой счет. Просто имейте в виду: они будут дотошно проверять ваши документы и следить за каждым вашим шагом взглядом ястреба.

Джина разочарованно выдохнула:

— Так и знала, что надо было проигнорировать этот чертов вызов на смену.

— Нам обязательно с ними разговаривать? — спросила я.

— Только отвечать на их вопросы. Сами новые темы для бесед не ищите, — Мясник строгим взглядом посмотрела на нас по очереди. — И последнее по счету, но не по значению: семья предоставила отказ от реанимации (DNR).

— О, блядь, — выругалась Джина, а я тяжело застонала.

На столь поздней стадии лечения подобные бумаги — штука крайне скользкая. Если у тебя нет бланка отказа прямо при себе — ну, скажем, в виде татуировки на груди в момент, когда ты упал замертво, — то к моменту доставки в больницу обычно уже слишком поздно. Трубки ИВЛ уже вставлены, и ты дышишь. Одно дело — когда вся семья принимает взвешенное решение не подключать человека к аппаратам изначально. И совсем другое — когда после всего этого родственники должны договориться о том, чтобы эти аппараты отключить.

— И что, все с этим согласны? — спросила я. Ведь коварство таких отказов заключалось еще и в том, что абсолютно любой мог потребовать наплетать на бумагу — начиная от жены или первенца и заканчивая каким-нибудь троюродным кузеном. Любому, кому нужно было выплакаться и попрощаться, достаточно было сказать «стоп», чтобы заблокировать этот поезд смерти.

— Племянник берет самоотвод. Дочь пока не определилась. Завтра соберем семейный совет. Подозреваю, они захотят потянуть время до полнолуния.

— Паршивый способ провести день после Рождества, — заметила я.

— Паршивый способ провести следующие восемь часов, — Джина смерила меня тяжелым взглядом.

И она была права. Нам предстояло всю ночь поддерживать в нем искру жизни, но права на ошибку у нас практически не оставалось. Если его состояние резко ухудшится, и мы применим экстренные меры, чтобы его спасти, вся наша хорошая работа завтра может пойти прахом. И бог знает, сколько он после этого еще промучается. Мы протащим его тело прямо мимо станции «Смерть», и кто знает, когда будет следующая остановка? Я не раз видела, как пациенты с отказом от реанимации продолжали жить неделями, а вовсе не днями.

А если он всё-таки умрет до того, как семья придет к единому решению, винить они станут именно нас, и винить жестко. Люди, столкнувшиеся с внезапной трагедией, всегда ищут крайнего. Смерть или рок ты не накажешь, а вот персонал больницы — запросто.

— Вот его свежая МРТ, утренняя. — Мясник раскрыла лежащую на столе папку, демонстрируя снимок мозга. Мне не нужно было быть нейрохирургом, чтобы понять: дело дрянь. Огромное белое пятно занимало место, где в норме должно было находиться здоровое серое вещество. — После аварии и кровоизлияния в черепе просто не осталось свободного места, чтобы там внутри хоть кто-то сохранялся в сознании. Но далеко не все в его семье готовы это услышать. Смысл уловили?

— Охрана у дверей. Шаткий статус реанимации, массивное кровоизлияние. Всё понятно, — подытожила я.

Джина протянула руку вперед ладонью вниз, словно мы были школьной футбольной командой в тайм-ауте перед решающим броском:

— На счет «три»: пусть нас никто не загрызет. Вперед, команда!