Если бы я не видела этого раньше, я бы не смогла узнать; я бы приняла это за забытый клочок газеты или сплющенный кусочек хлеба. Но это было крошечное лицо цвета сепии — лицо брата (ну, я не была уверена в этом наверняка), но определённо лицо мальчика, который сидел рядом с Анной на её фотографии. Аккуратно вырванное и выброшенное самой Анной.

Я почувствовала себя чуть менее уверенно, чем раньше, и отнесла Дедушку обратно в спальню.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Я резко проснулась от звука рвущейся ткани. В комнате было темно, а в моём шкафу — монстр.

Я вскочила с кровати, когда она появилась. Дверцы шкафа распахнулись, колёса загрохотали в направляющих. Чистая одежда почти не помогла приглушить её запах. Как сказать вампиру, что ему нужно принять душ?

Выбравшись из шкафа, она повернулась и пнула дверцу, оставив дыру в дешёвой ДСП.

— Эй! — я схватилась за дребезжащую дверцу. — В этом не было необходимости.

Она повернулась ко мне:

— Отведи меня к его дому. Сейчас же.

Мне нужен был душ. И ей действительно нужен был душ. Но чем скорее я доставлю её к дому мистера Ноября, тем скорее она поможет мне, тем скорее исчезнет из моей жизни — которую, похоже, была настроена уничтожать, по одному предмету мебели за раз.

Я примирительно взмахнула руками:

— Дай мне одеться.

— Поторопись, — сказала она и отвернулась.

Пока я искала джинсы у неё за спиной, я поняла, что не подумала заранее украсть кровь на будущее, да и не горела желанием предложить свою или кровь моей кошки.

— Слушай, а как ты питаешься? — спросила я.

— Бездомными, — вздохнула Анна. — На вкус они как алкоголь — это помогает замаскировать остальные их недостатки.

Я натянула рубашку через голову:

— Фу.

Она усмехнулась:

— Не волнуйся. Я пока никого из них не убила.

— Тебе понадобится кровь сегодня ночью?

— Я могу продержаться дольше, чем большинство вампиров. Я привыкла обходиться меньшим.

Фух. Одно дело — пускаться в безумную авантюру, и совсем другое — помогать и пособничать нападению на кого‑то ещё. Я кивнула и полезла в шкаф за старым пальто — тем самым, которое она помогла мне испортить, со всей этой кровью.

— Возможно, ты помнишь эту вещь, — сказала я, протягивая ей пальто. Её выражение лица было пустым, как у некоторых людей с шизофренией. Никакой жизни, только мёртвый взгляд — именно так я представляла себе фразу «взгляд на тысячу ярдов» из книг. Только люди с таким взглядом в больнице были не ветеранами Вьетнама — они выживали в рамках какой‑то личной истории, постоянно разыгрывающейся в их сознании.

— Я не ощущаю погоду так, как ты, человек.

Я встряхнула пальто:

— Мы поедем на общественном транспорте. Я не могу взять тебя в том, в чём ты сейчас. Ты устроишь сцену.

Она выхватила его у меня и понюхала воротник:

— Воняет.

«Кто бы говорил», — подумала я, когда она надела его.

— Прости, — я потянулась и натянула капюшон ей на голову. Часы на тумбочке показывали шесть тридцать. — Уже ночь?

Она кивнула, хотя капюшон не сдвинулся:

— Я проснулась, — сказала она, будто этого было достаточно.

Я представила, как она — мой единственный свидетель — загорается огнём, или превращается в камень, или что там ещё случается с полноценными вампирами под лучами солнца. Затем я отбросила эти мысли и помогла ей надеть три пары моих носков, чтобы мои старые резиновые сапоги на неё налезли. Последними пошли перчатки. К тому моменту, как я закончила её укутывать и утеплять, она выглядела как очень несчастный человечек Мишлен.

— Ты уже закончила? — спросила она, пока я застёгивалась в оставшуюся зимнюю одежду.

Все причины, почему это плохая идея, эхом гремели в моей голове: «Я умру, она умрёт, мы все умрём…» Я тряхнула головой, чтобы прочистить мысли.

— Пойдём.

* * *

Основной чак пик, когда люди ехали домой, уже схлынул, но на станции всё ещё ждали поезд, идущий на юг. Когда он прибыл и двери открылись, я вошла, а Анна нерешительно последовала за мной — действуют ли правила приглашений в общественном транспорте? — и когда она наконец вошла, мы сели на скамейку.

Она разглядывала поезд: от пятен жвачки на полу до карт с разноцветными переплетениями линий под потолком. Её взгляд задержался на плакате с почти обнажённой женщиной, рекламирующей часы: одна рука вытянута в защитном жесте, а вся другая рука покрыта часами на груди. Анна коснулась этого изображения, будто ожидая, что волосы окажутся волосами, кожа — кожей, а «шнозберри» — «шнозберри»25. Я наблюдала за ней, пока все остальные старательно игнорировали её с той отстранённостью, на которую способны только пассажиры, прежде чем она снова села рядом со мной.

— Мистер Ноябрь был твоим дядей? — спросила я. Она подняла на меня взгляд, всё ещё скрытый капюшоном.

— Его звали Юрий, — она снова решительно уставилась на сиденье перед нами.