Официальные часы посещений давно закончились, но санитары и медсёстры успели прознать, что Хогарт причастен к возвращению работ Биро, — а это, по крайней мере в глазах французов, делало его кем-то вроде народного героя. И потому здесь, в Монако, на нарушение тоже закрывали глаза.

Хогарт вкатил в дверь чемодан Татьяны. Она лежала в постели в белой ночной сорочке — без сна, но обессиленная. Кисть забинтована до запястья. Татьяна тоже включила телевизор — видимо, в отчаянной попытке хоть немного отвлечься.

Хогарт поставил чемодан рядом с тумбочкой.

— Парижская полиция только что передала мне твои вещи.

Татьяна посмотрела на него усталыми глазами и потянулась к его руке. На тыльной стороне ладони в вену был вставлен катетер. Хотя ей, как сказала медсестра, недавно вкололи сильное успокоительное, она всё равно боролась со сном.

— Жду не дождусь завтрашнего душа, завтрака — и что наконец надену своё, чистое, — пробормотала она. Каждое слово, казалось, стоило ей невероятных усилий.

Он присел к ней на кровать, держал её руку, а другой отвёл в сторону дреды.

— Как ты?

— Я говорила с папой. Лучше спроси, как они с мамой. Завтра прилетают.

— Знаю. — Он не стал спорить. — Не самый удачный вышел у нас отпуск.

Она заплакала.

— Элизабет погибла…

Он наклонился и обнял её. Она плакала несколько минут, а он просто держал её.

Наконец Татьяна отстранилась.

— Спасибо, — всхлипнула она и вытерла слёзы. Лицо пунцовое. — Это помогает лучше, чем вся болтовня психологов. — И вдруг рассмеялась. — Я только что смотрела прямую трансляцию из оперы.

— И что там смешного?

— Репортёры снимали из ложи Призрака, где сидела Майер-Лански. Вдруг дверь открывается, входят полицейские. Картинка затряслась, как в дешёвой документалке, и Майер-Лански уводят прямо перед камерой. Полный позор!

Хогарт сглотнул. Сабатье провернула это из Монако на удивление быстро.

— Она даже сопротивлялась… — Татьяна осеклась, потом нахмурилась. — Ты ведь что-то об этом знаешь, да?

Хогарт покачал головой. Сейчас Татьяне нужен был прежде всего покой, а не новые потрясения.

— Похоже, премьера пройдёт без неё, — только и сказал он. Если повезёт, начало сезона Майер-Лански посмотрит на мониторе в допросной.

Полчаса спустя он вышел из палаты и тихо двинулся по коридору, чтобы не разбудить пациентов. Кроме него, в проходе никого — лишь за стеклом справочной, рядом с сестринской, ещё кто-то сидел.

Хогарт миновал лифт и свернул на лестницу. На светлой клетке пахло дезинфекцией и чистящим средством — сплошная стерильность. Холодные люминесцентные лампы освещали этажи, а в отражении окон виднелась гавань далеко внизу.

Майер-Лански, наверное, думала, что выйдет сухой из воды, хотя помогла Эме… похитить костяную иглу…

Он резко остановился на ступеньках.

Сердце заколотилось.

Чёрт!

Он допустил невероятную ошибку.

Идиот! Майер-Лански же была рядом, когда ты нашёл в опере подлинную костяную иглу. А потом ты запер её в той кладовке.

Он стиснул перила так, что побелели костяшки. Будь она и впрямь заодно с Эме, она бы, конечно, рассказала ей о находке. Но Эме ничего об этом не знала.

Чёрт!

Хогарта бросило в жар. Что-то в его версии не сходилось. Пусть Эме и придумала выставить иглу на торги в Парижской опере на лекции Майер-Лански в Берлине-Вайсензее — но союзницей Майер-Лански всё равно быть не могла. Целый час женщина просидела на допросе совершенно зря.

Но кто тогда помогал Эме?

Спускаясь дальше, он набрал Сабатье.

— Хогарт, в чём дело? — рявкнула она в трубку. — Я занята. Мои коллеги в Париже уже…

— Да, знаю. Именно поэтому и звоню, — перебил он.

Сабатье рассмеялась.

— Только не говорите, что мы ошиблись.

Он молчал.

—О merde, non! — Смех оборвался. — Только не говорите мне, что…

— Да, мы ошиблись. Вам придётся отпустить Майер-Лански. Это не она.

—О mon Dieu , Хогарт! Сегодня премьера «Отверженных». Если выяснится, что мы вытащили эту женщину совершенно зря…

— Вы жеSection d’intervention — что-нибудь придумаете.

— И что, скажите на милость?

— Господи, скажите ей, что полиция хотела защитить её от возможного нападения Эме. — Хогарт спустился на первый этаж и толкнул дверь в коридор. Быстрым шагом направился к вестибюлю, к кофейному автомату. Сейчас ему позарез нужен был крепкий мокко, чтобы заново разложить мысли по полкам.

— Хорошо, но кто тогда сообщник? — воскликнула Сабатье. — Мы же оба уверены, что втроём они всё это провернуть не могли.

— Не знаю, — признал он, зажал телефон между щекой и плечом и выудил из бумажника последние монеты.

—О merde! — снова выругалась Сабатье. — И почему это не могла быть Майер-Лански?

— Она знала, что подлинная игла у меня, — сказал Хогарт. В отражении автомата он увидел, как в здание вошла темноволосая женщина и наискось пересекла футуристический вестибюль.

— Это многое объясняет, — отозвалась Сабатье. — Ну хорошо…

Женщина в шляпе, с иссиня-чёрными волосами под мальчишеское каре, прошла теперь прямо за спиной Хогарта. Её облик напомнил ему Эме.