И всё же люди верят в Секкеров. Все, пожалуй, кроме тех, кто по ночам, в капюшонах и с замотанными лицами, отправляется к подворьям своих соседей и уводит скот, запасы и орудия. А может, и они верят. Может, они говорят себе: Это лежит и просится, чтобы его взяли; они и защитить-то своё не могут. Пусть лучше возьмём мы, чем чужаки. Когда её обвиняют в том, что она Секкер, она пытается сказать им, что такого не существует. Пытается заставить их увидеть, что они просто растят рак в собственной плоти. А когда её обвиняют в том, что она чужачка, — что она может сказать? Ей предъявляют истории, что она рассказывала про ферму, с которой пришла, и говорят, что всё это ложь, — и много ли она может, положа руку на сердце, возразить? Она, что всегда считала свою ложь достаточно добротной, чтобы одурачить этих простых людей. В более счастливые времена люди задавали меньше вопросов, но счастья, чтобы на всех хватило, сейчас немного.

Улыбки она всё-таки видит — большие, оскаленные улыбки, — и по большей части они среди ополченцев с ружьями, которые попросту вне себя от восторга от адреналинового прилива, что даёт им всё это упражнение во власти. Они пихаются и перешучиваются между собой, гикают и слишком громкими голосами говорят, как это им покажет. Она знает, что они даже не знают, кто они, эти пришлые. Но это неважно, стоит тебе однажды решить, что есть «мы» и есть «они». Значение имеет один лишь факт разделения.

Помимо ополченцев, на большинстве лиц — ненависть, либо искренне питаемая, либо ещё более искренне разыгрываемая, чтобы никто в следующий раз, когда захочется устроить показательную расправу, не мог обернуться и сказать: Что-то не припомню, чтобы ты в прошлый раз ненавидел достаточно.

Тут входит Порция. Её не поймали, и она увидела, что происходит. Хотя собралось полгорода, а она всего одна женщина, она предпринимает молодецкую попытку. У неё два ополченских ружья — те грубые огнестрелы на химическом заряде, что ещё умеют делать на Имире. Она наповал убивает мужчину, державшего левую руку Фабиана. Наповал убивает мужчину, стиснувшего плечо Миранды. Миранда чувствует горячий след пули у самой щеки. Затем в руках у Порции ножи, и она устремляется напрямик к Фабиану. Толпа рассыпается, ополчение пытается встать у неё на пути, а она в кровь ранит всякую руку, что к ней тянется, отделяет пальцы от дубин и топоров, вокруг которых они сомкнуты. Ни на миг не замирая, уклоняясь и прыгая в судорожно-рваном неистовстве движения, она рвётся к брату. Первый же выстрел, что кто-то пытается сделать, лишь убивает мужчину у неё за спиной. Она выхватывает ружьё из чьих-то рук и посылает пулю обратно вдоль той же линии. В этот миг она сверхчеловечна. В буквальном смысле быстрее, чем полагается уметь двигаться человеческому телу.

Со второй попытки её подстреливают. Пули она всё же не быстрее. Миранда видит багряный расцвет крови на плече Порции, когда удар разворачивает её. Даже тогда она всаживает клинок кому-то в ногу — просто в ближайшую к тому моменту ногу, потому что выбирать ей уже не приходится, — прежде чем на неё налагают руки, держат и забивают наземь.

Миранде хочется сказать, что Порция только всё ухудшила, но с ветвей Первого древа свисают четыре петли, так что ухудшать, вероятно, уже особо и нечего.

4.5 Лифф

Лифф улавливала упоминания Первого древа в разговорах взрослых, так что она знает: у них были на мёртвую громадину какие-то планы, которые не сводились к тому, чтобы просто срубить её, пока она не сделалась угрозой для жизни и имущества. Никаких подробностей, впрочем, — по крайней мере, не в пределах её слышимости. Да и всё равно она вряд ли распознала бы слово «виселица». Её жизни до сих пор не требовалось точного термина для места, где вешают людей до смерти.

Теперь снаружи толпа, забившая ту площадку в самом сердце Приземления, что держат пустой. Люди напирают на ржавый остов челнока «Уршанаби», на стены здания Совета, теснятся перед Рисовым домом. А с одного края какая-то суматоха, где, кажется, кто-то дерётся? Выстрелы, визг, крики. Толпа вздымается то туда, то сюда, как живое существо.

Тогда она пытается вырваться, но люди воронкой вливаются с дальних концов города, и толпа словно единое бесформенное существо, что держит её в своих когтях, что пытается перемолоть её под своими многими ногами, сожрать и раздавить. Её несёт в её бурлящую середину, она спотыкается о башмаки взрослых побольше, цепляется за их пальто и рубахи, чтобы не пойти ко дну, зовёт на помощь. На помощь от кого? Ни у кого сейчас нет для неё времени. В толпе не к кому обратиться. Это просто Толпа, вещь в себе.

Только тут кто-то хватает её и вздёргивает вверх, и она видит, что здесь помост. Они выстроили деревянный настил под ветвями древа, и толпа вынесла её водоворотом прямо к нему, ударив о занозистые доски. Именно отсюда сильная рука тянется вниз и выдёргивает её из давки, и вот она уже над людьми, стоит на уровне их голов.

Это дядя Молдер. Он наверху, на помосте, с горсткой других советников и ополченцев. Лицо у него красное, налитое кровью, пьяное, счастливое и злое разом. Будто все разные мерзкие части его выставлены напоказ, будто кто-то взял его личность и развернул, разгладил в плоскость, так что в нём не осталось ничего, чего бы он не чувствовал, не думал и не являл всё разом.