— Я просто не вижу, как из этого может выйти что-то хорошее, — не при том, как у них всё устроено, — пробует он, но остальной разговор уже ушёл вперёд, и ему остаётся бежать следом, чтобы не отстать.

Сама Порция всецело за прямые действия.

— То, что у них тут сейчас, — это сломанная система. Хочешь спасти людей — это возможно, — звуки от Фабиана, которые она пропускает мимо ушей, — но не то, что они построили. Распусти всё до первых нитей и научи их ткать заново.

— Ты не думаешь, что то, что у них здесь есть, — их культура, их традиции, — стоит того, чтобы это сохранить? — спрашивает Миранда, потому что для неё это, безусловно, так. Это иное, а инаковость — единственный ресурс, которого вселенной не хватает. Столь многое в ней — просто пустое однообразие. Жизнь редка, и её нужно изучать, ею восхищаться и поощрять её быть собой. Таков был великий урок, что преобразил её собственное прошлое. — Ты не думаешь, что у меня могут быть кое-какие соображения о том, что происходит, когда ты настаиваешь, чтобы все стали в точности как ты?

Порция ощетинивается.

— Я не это имею в виду.

— Но именно это. Мы знаем лучшие способы делать вещи, говорим мы. Вам нельзя делать так, как вы делали. Вы должны делать так: рациональнее, действеннее. И почему бы им и нет, когда их дети голодают, а их мир становится бесплодным? А потом, в конце концов, все способы, что у них были, и традиции, что из них выросли, — всё, что делало их теми, кто они есть, — исчезает, и они просто становятся подражанием нам.

— Они сломлены, — настаивает Порция. — Доблестная попытка достичь постоянства, но вся эта чепуха, что у них тут, умирает. Её не сохранить. Это не какая-нибудь тысячелетняя цивилизация, это гибнущая колония, которую мы поспели спасти как раз вовремя.

Пол шлёпает по столешнице. Его дети практически карабкаются друг на друга, протягивая грифельные доски и клочки с записями — уравнениями, набросками. Миранда наугад выхватывает один, зная по опыту, что неважно, какой возьмёшь. Знаки на нём — вовсе не то, что имирцы признали бы письмом. И не то, что признала бы она сама, — но у неё случается головокружительный миг перевода, оставляющий её моргающей и хмурящейся.

— Я…

— Миранда? — Порция странно на неё смотрит. — Твоё лицо…

— Пол со мной согласен, — говорит она. — Нам нужно сохранить то, что у них есть. Он вложился в это чувствами. Ты же знаешь, каков он. — Она пытается стряхнуть с себя то, что только что произошло. Нотация словно текла и сдвигалась у неё в мозгу, пока не сомкнулась с неким глубоководным пониманием, осевшим где-то далеко на дне. Чувство одновременно узнавания и потерянности, которого она не могла объяснить.

Порция переводит взгляд с неё на Пола и детей, потом обратно. Всё его многочисленное потомство являет одно и то же решительное выражение лица, и у большинства руки скрещены в пародии на взрослую серьёзность.

— Чего ты хочешь, — говорит она с отвращением, — так это зоопарка, куда можно прийти и поглазеть на экспонаты в их естественной среде. Но что ты тогда на самом деле сохраняешь? Ничего, кроме средства утолить своё любопытство. В этот момент ты делаешь это уже не ради них. Только ради себя.

— Это несправедливо. Должен быть способ починить экосистему, как-то её восстановить. Или вот у Фабиана был план засеять новый участок планеты…

— В каковом случае они всё равно на деле не будут собой, — указывает Порция. — Они будут тем, чем ты решишь, что им следует быть, — что чуть-чуть похоже на то подлинное, чем они были, но так же искусственно, как если бы мы всех их переселили на орбиту и дали свободный доступ к принтерам на все их нужды.

— Я… — Миранда вдруг встаёт из-за стола, изнутри и снаружи охваченная жгучей досадой. — Это неправильно. У нас нет права уничтожать то, что они есть.

— И всё же в тот самый миг, как мы хоть что-то предпримем, именно это мы и делаем, — говорит ей Порция, не без сочувствия, но очень твёрдо. — Единственная альтернатива — сохранить то, что они есть, а это — «медленно вымирать».

Наутро у Фабиана есть дела: он возвращается на одну из ближних ферм, чтобы закончить работу с их техникой. Жатва уже почти на носу, и скудная горстка ещё работающих машин должна быть в наилучшем состоянии. Фабиан может починить что угодно, в пределах разумного. Это, знает Миранда, не совсем та инженерия, которой он обучался, но, похоже, он по-настоящему проникся её кряжистой физической изящностью. Прилаживать друг к другу вещи большие, громоздкие и грубые — и в то же время невероятно тонкие. Потому что правила, определяющие, работают они или нет, — это самые настоящие физические законы вселенной: трения, массы, энергии и энтропии.

Порция тоже ушла. Она сказала, что идёт на охоту, хотя теперь это редко бывает правдой — охотиться-то почти не на что. Но ноги у неё беспокойные, доставшиеся от долгой череды скитальцев и странников. Она не может весь день просто сидеть в доме.