— Знаешь, возможно, я и смогла бы. Но зачем мне это? Разве что ты нам поможешь. Странные люди в городе. Люди, которые достаточно свои, чтобы дурачить этих здешних дурней, но про которых видно, что они на самом деле не вписываются. — Её глаза сужаются. — Да, ты ведь знаешь, о ком я, правда?

Лифф думает о Миранде, которая, может, и Секкер, и о том, как некоторые говорят, будто Секкеров засылает Ведьма. Но, похоже, они могут выбраться из-под тени Ведьмы. И ей не хочется быть той, кто предаст Миранду.

— Послушай меня, — говорит ей Ведьма. — Я делаю чрезвычайно трудную работу в тяжелейших условиях с крайне ограниченными орудиями. Я значительно превышаю свои расчётные допуски уже только тем, что любезничаю с твоей планетой и твоей невежественной общинкой. — Всё сказано совершенно рассудительным тоном, но с железным прутом, продетым насквозь. — Мне очень не хочется рисковать и наносить всему ещё больший ущерб, действуя напрямую. Ты и понятия не имеешь, от чего именно я вас всех защищаю. Если я ведьма, тогда просто прими как данность, что тебе не захочется, чтобы я выпустила на волю весь этот легион дьяволов, который держу закупоренным, слышишь меня? Так что ты должна рассказать нам об этих странных людях, привести к ним моих птиц, указать их нам. И тогда мы сможем всё уладить и уйти, а вы сможете жить дальше своей жизнью.

Лифф думает о том, как идёт эта жизнь — при нехватках, ополчении и дяде Молдере, — так что посул выходит не такой уж выгодной сделкой, какой Ведьма его, вероятно, считает. Но Миранду она не предаст. Потому что Миранда — единственный взрослый во всём Приземлении, кто говорит с ней как человек с человеком. Потому что у Миранды беда, и если часть этой беды в том, чтобы прятаться от Ведьмы, то не Лифф будет той, кто её выдаст. Она мотает головой, шаря в сумке в поисках другой своей противоведьминской меры и надеясь, что та сработает лучше гвоздя.

— Нет, — говорит она, потому что, если она просто уйдёт, не сказав этого прямо, ей кажется, что между ней и Ведьмой сохранится некое негласное соглашение, вползающее в пространство, оставленное её молчанием.

— В каком смысле — нет? — требовательно спрашивает Ведьма. — Почему нет? Слушай, я про дьяволов не шутила. Только они даже не дьяволы, это просто то, что ты, вероятно, поймёшь. Хуже дьяволов. Я прикладываю немалые усилия, чтобы их сдерживать. Всё, что мне нужно, — перестать стараться, и вас захлестнут дьяволы всех форм и размеров.

— Ты не можешь покинуть эту пещеру, да? — спрашивает Лифф, а потом: — Ты не можешь покинуть зеркало.

— Зеркало? — Ведьма опускает взгляд на отполированный камень с его загадочной нотацией. — А, понятно. — Мысль эта, похоже, застаёт её врасплох, будто она это знала, но забыла. — В смысле, могу. Но если я это сделаю, то ад опустеет и все дьяволы окажутся здесь, как говорится в словах. Тебе не захочется, чтобы я просто явилась в город и сама всё оглядела. Уже и так довольно было разора и хаоса. А вот они могут отправляться, куда им угодно. — Она кивает на птиц.

Готи и Гетли вдруг придвинулись ближе, и, хотя Ведьма делает примирительные жесты, Лифф полагает, что прекрасно знает, в каком месте истории они находятся. Там, в пещере, на огне будет закипать котёл.

Она достаёт свою пригоршню зёрен и швыряет её через зеркало — беспорядочная россыпь органической бессмыслицы, что портит это замысловатое письмо и безупречный блеск. Потому что именно так поступают с ведьмами в историях. Ты бросаешь камешки, или зёрна, или хлебные крошки, и им приходится остановиться и их пересчитывать. Все знают.

Даже делая это, она соображает, до чего невероятно глупо было думать, будто такая мера чего-нибудь добьётся. И правда, Ведьма лишь недоумённо на неё моргает.

А вот Готи, наоборот, падает на колени, лихорадочно выщипывая из мешанины рассыпанные зёрнышки. Лифф видит, как шевелятся её губы: раз, два, три… Гетли тянет её за плащ, но без толку. Она мотает головой.

— Изменения, — говорит она. — Нам надо каталогизировать изменения. Это важно.

Лифф пятится, и никто не волен и не способен пуститься за ней, так что она берёт вдоль русла ручья — тропа снова исчезла — и бежит.

Он выводит её к самому городу, так что она знает: родители будут вне себя от тревоги, а её ждёт худшая передряга, в какой она когда-либо бывала. Но, добравшись до города, она видит, что тамошняя беда делает её собственные горести пустячными. Всё пошло настолько наперекосяк, насколько она вообще могла себе вообразить, и она поспевает как раз вовремя, чтобы увидеть, как всё делается куда хуже даже этого.

4.4 Миранда

Последнюю ночь они проводят за кухонным столом Фабиана, споря. Что можно сделать; что нужно сделать. К этому часу Фабиан — единственный голос, что твердит, будто им не следует искать способ вмешаться, а поскольку в итоге он всегда уступает Порции, весит это немного.