Одна из птиц шевелится, и на миг она воображает, как они обе прямо тут обращаются в людей, мёртвая ветка ломается под их совокупным весом и бесцеремонно роняет их наземь. Она смеётся над ними, и в это самое мгновение они спархивают на неё и преображаются. Только это почти так, будто они всё время были людьми, лишь скомканными в пространства птичьей формы. Никакого перекручивания и перекраивания плоти — просто обман зрения, зрительная иллюзия.

— Тропа, — говорит брат, Гетли, просто повторяя, слова без смысла.

— Мы помним, когда была тропа, — говорит Готи.

— Если ты так говоришь. — Он не убеждён.

Лифф таращится на них, ожидая, пока они разберутся сами с собой. Как будто они всё ещё напяливают свою человеческую одежду — там, у себя в головах, думает она. Но потом, мгновение спустя, ей думается, что так это работать не может.

— Куда девается человек, — спрашивает она их, — когда вы сжимаетесь в птиц? Человек внутри?

Готи и Гетли таращатся на неё, а затем сестра моргает, пожимает плечами и своим острым подбородком поправляет посадку воротника, — движение настолько нечеловеческое, какого Лифф в жизни не видела.

— Это не так устроено. — В голосе Гетли нет ни обиды, ни даже растерянности. — Это просто мы вписываемся. И это, вообще-то, я. Она бы не утруждалась, будь тут одна она. Она бы откатилась к тому, что нам знакомо лучше всего.

— А ты?

— Я? Я ничего не знаю. — Гетли распахивает глаза, делая лицо настолько пустым, насколько возможно. — Зато я хорошо соображаю. Готи ужасна в головоломках, зато она знает всё, что мы когда-либо видели.

— Вы фамильяры Ведьмы?

Он склоняет голову набок.

— Может, Готи — фамильяр, а я — небылица. — Судя по всему, у него это сходит за ответ, хотя Лифф его не понимает.

Они ведут её в лес. Она разок оглядывается на ферму, прикидывая время.

— Мне надо вернуться, пока меня не хватились. Не хочу нарваться на неприятности. — С одной стороны, глупо такое говорить, а с другой — она идёт повидать Ведьму, так что глупости, как сказал бы Совет, совершенно определённо стоят на повестке дня.

Тропа там, стоит им забраться в лес достаточно глубоко. Она может оглянуться и увидеть, как та вьётся меж мёртвых деревьев, назад, к знакомым родным полям. Хотя мгновение назад под ногами её не было — она уверена. Но всё это, честно говоря, кажется вполне ожидаемым. Она шагнула из своей обычной жизни во что-то иное. Даже не в историю из книги — которая лежит у неё в сумке, на всякий случай, вдруг будут загадки или что-то в этом роде, на что найдётся ответ на её страницах. Это уж точно было бы жульничеством, но Лифф не выше подобного, когда имеешь дело с ведьмами.

У неё отчётливое чувство, что она входит во что-то вроде истории. Не книжной истории, а во что-то вроде вырванной из неё страницы — с рваным краем, начинающейся и обрывающейся на полуслове, навсегда потерянной со своего законного места.

Они идут вверх, и Лифф приходится надрываться под тяжестью бутыли с водой, еды, книги и всех разнообразных орудий, что она принесла, — иные из них специально с прицелом на противоведьминские меры. Вверх, туда, где деревья чахлее и ещё мертвее, а сухая хвойная подстилка под ногами убрана хрусткими трупиками околевших жуков, будто конец жатвы уже настал. Наверху небо сменилось с тёплой синевы на гневную серость — тучи Грозы наползли, пока она не смотрела. В воздухе стоит предвещающий холодок дождя, а тебе совсем не хочется, чтобы тебя застигло на холмах, когда разверзнутся хляби небесные, потому что внезапные паводки — опасность похуже ведьм. Но, впрочем, когда девочка в истории идёт навстречу ведьме, всегда бывают угрозы и испытания. С ними справляешься чистотой сердца и быстротой ума, а не благоразумием или тем, чтобы попросту не идти, раз это опасно. Лифф сознаёт, что, пожалуй, делает не лучший жизненный выбор, но такого рода соображения отпадают, стоит тебе решиться позволить, чтобы тебя вели два волшебных говорящих ворона.

Однажды она чувствует Волка — этот другой непременный атрибут книжных сказок. Её чувствуют ноги, будто он движется сквозь землю. Деревья его скрывают, хотя они слишком редки и голы, чтобы укрыть даже такую девочку, как Лифф. Она останавливается как вкопанная, потому что отношения девочки с Ведьмой могут быть непростыми, а вот у Волка наверняка есть для неё лишь одно применение. На Имире волков нет. Да и на Земле волков не было ещё задолго до того, как «Энкиду» отправился в путь. Только они уцепились и остались в историях, и вот они здесь, выпрыгивают из её сознания в холмы. Он голоден, и если не по ней, то она не знает, по кому.

Готи и Гетли склоняют к ней головы набок.

— Мы опаздываем, — говорит она, а он добавляет: — Идём. — У Лифф случается миг головокружения, потому что они, птицы в человеческой коже, прямиком из тех же историй, не знают, что там, снаружи, Волк. Он почему-то больше из её мира, чем из их.