Несколькими днями позже она возвращается в город после долгого дня подмоги на ферме. Началась пора жатвы, и она по колено в студёной воде на затопленных полях выгребала последний рис, после того как хозяева перебрались на следующее поле. Она помогала тощим, оборванным детям ловить породу жука, приспособившегося к водной жизни, — они мечутся по воде, как лягушки, в этакой курточке из пойманного воздуха. Она гадает, сколько жуков попадало в воду и потонуло, прежде чем какая-то шальная мутация подарила нужное расположение волосков, что это позволило, — и вот, пожалуйста, ещё одна напасть для измотанных людей Приземления. Жуки голодают и притом переживают урожайнейший год, потому что их личинкам хорошо в гнилой древесине, тогда как взрослым нужно иное пропитание. Идеальный биологический шторм, вызванный экологическим каскадом, что обрушивается на колонию. Один из многих. И они должны что-то сделать. «Они» — это Миранда и её сотоварищи. Спасать людей, даже если это значит, что они уничтожат всё, что делает этих людей теми, кто они есть. Разве это не правильный поступок? Миранда не знает. Она глядит на Приземление с высоты технологической привилегии и видит, как люди надрываются и страдают, когда им наверняка вовсе не нужно. Вот только надрыв и страдание и построили этот город, вырубили хоть какое-то человеческое пристанище из мира, который отсутствующие терраформеры совершенно точно к ним не подготовили. И что теперь? Ввалиться со своими высокими технологиями и межвидовым союзом и объявить им, что всё, что они делали, было просто большой игрой и они могут прекратить играть в любой момент, как только пожелают? Чего этим добьёшься?

Это избавляет от боли. Это спасает жизни.

Это делает их более похожими на нас. Или даже не это. Это делает их бедными зависимыми родичами — как дальние фермеры, что приходят в город с шапкой в руке.

Так каковы же наши варианты?

Варианты у неё уже есть, но они сложны, чреваты опасностью и невероятно трудны в исполнении так, чтобы их не раскрыли. Экосистема Имира разрушается, но Миранда могла бы, пожалуй, отправиться и раздобыть некую высокотехнологичную штуковину, чтобы её починить. Ввести какие-нибудь новые виды, чтобы обуздать проблемы. Расширить оскудевшее биоразнообразие планеты. Может, они могли бы устроить собственную инженерную экосистему где-нибудь ещё на планете, а потом привести людей к тому, чтобы те открыли землю обетованную? Стать теми самыми Секкерами, о которых все так тревожатся и в которых Миранда, по правде, не верит. Всю дорогу до города она проводит, каталогизируя во внутренних системах, что именно можно было бы сделать, — выстраивая пищевые сети и перечисляя потенциальных видоспецифичных паразитов, которых они могли бы спроектировать или приспособить из имеющегося запаса. Жуки, паразитирующие на жуках, паразитирующих на жуках, — до самого низа.

А потом она проходит через центр города мимо Дома Совета, и там Пол — как раз в тот миг, когда его сбивает с ног прикладом ополченец.

Она застывает, и разрыв между её мыслями и её глазами на миг её парализует. Ополченцев там целая дюжина. Позади них на земле валяется что-то отброшенное. Это картина в раме — рисовая бумага холста изодрана. Она узнаёт: та самая, что написал Пол и что приглянулась какому-то прежнему Совету и была повешена там. Один из его абстрактных, ярких хороводов форм и красок, что будят чувства. Вот только теперь этих чувств никто не хочет. Никому не нужно его искусство.

Пол протестует, но всё, что он может, — издавать эти ухающие звуки. Он не умеет складывать слова. Всякий, кто его знает, это знает. Он не слабоумный, просто немой — ровно настолько немой, насколько выразительны его тело, руки, лицо и искусство. Миранда знает, что тому есть причина, какую на Приземлении никто и вообразить бы не смог, но людям всегда хватало знать его как немого чудака-художника. Странного человека, что красит рубахи в диковинные цвета и носит наколки, которые накалывает сам. Что водит своих вечно занятых детей трудолюбивой ватагой, кочующей вокруг него, пока он устанавливает свой холст. Чужака с дальних ферм, но человека, которого люди знают, потому что не заметить его невозможно. Пёстрого, безобидного шута.

Теперь он на земле, с яркой медной кровью на губах, руки вскинуты — не защищаясь, а молотя по нападающему. Его дети здесь, роятся вокруг ополчения, пинаются, хватают, даже карабкаются. Их отшвыривают, кое-кого из них бьют по лицу, а другие уже подхватывают палки. На всех их лицах одна и та же пустота. Дело выходит из-под контроля, и весьма. Миранда мигом видит, как отпрыски Пола, что на деле — часть Пола, кинутся его защищать, вовсе не думая о своём прикрытии здесь, в городе, а это может выйти боком всем причастным, и в первую очередь самому Полу. Когда восемь детей дерутся, как безупречно слаженная стая, чтобы перерезать глотку ополченцу средь бела дня, кончится это и вправду очень худо.

Она бросается вперёд, размахивая руками, крича:

— Оставьте его! Он нездоров! Он не понимает! — Разыгрывая эту карту в надежде, что она переиначит то, как они видят Пола, — хотя это и не обязательно послужит таким уж щитом. Она делает себя средоточием внимания, в чём и была вторая цель всего этого крика. Но тут прикладом крепко достаётся по челюсти уже ей самой, и в следующий миг она обнаруживает, что сидит на земле.

И все смотрят на неё. Все. Ополчение, горожане, даже беженцы с дальних ферм, что пришли за скудной подачкой. У всех на лицах в этот миг написано, что они её не знают. Что она — не своя. Если уж на то пошло, у прочих беженцев на лицах это написано громче всего, потому что, если это она, — значит, не они. Ведь лучший способ сделаться одним из «нас» — найти кого-то, кто больше «они», чем ты, и всыпать ему.