щего права ни на это лицо, ни на это имя. Она — Лифф в большей мере, чем я — Миранда. И всё же мы принимаем, что я — та, кто я есть, и то же самое с тобой.Лицо-Миранда у Керн снова обмякло, обескураживающе мёртвое, пока интеллект за ним отступает, чтобы перегруппироваться. В конце концов голос Керн-старшей подхватывает провисшую нить:— Я не принимаю…Но тут Керн-младшая её обрывает.— Птицы сказали кое-что странное. После того как их перелили в новые тела. Мы обсуждали разумность.— Которой, как они думают, у них нет, — замечает Керн-старшая.— Птицы говорят, что никто не разумен, — говорит её младший двойник. — Я наконец докопалась до сути их философии. Они отрицают, что они разумны. Но затем они отрицают, что разумны люди. Вот что бывает, полагаю, когда тебя конструируют бихевиористы. Сложные машины на всех уровнях, до самого низа. И одной из прочих вещей, что они включили в эту категорию, была сама симуляция.— Машина, — поправляет её старшее «я».— Нет, симуляция. Совокупная сложность всех тех смоделированных человеческих умов.Керн-старшая издаёт сомневающийся звук, но Миранде приходит мысль — её же слова: «Машина; она делает то, что делаю я». Я — образцово-показательное дитя совокупной сложности. Но это предположение для неё сейчас чересчур. Оно становится ландшафтом — настолько огромным, что его не замечаешь. Она всё ещё хватается за те соломинки, что до этого мгновения были домом, в котором она прожила долгие годы.Лифф, последнее дитя Имира, которого никогда не было. И всё же реальное. Стоя там, где Приземление никогда не было построено, она ощущает присутствие девочки, будто та прямо по ту сторону зеркала, на самом пороге бытия и небытия. Призрак, которого ещё можно вызвать.— Если у нас нет здесь долга, — твёрдо говорит Миранда, — тогда что у нас есть вообще? В чём тогда смысл нас?Она идёт к Готи и Гетли. Изначальные две птицы с самого начала были неотъемлемой частью команды по изучению машины, и две их извлечённые копии встроились туда как влитые. Даже сейчас они ныряют туда-сюда в симуляцию, картографируя её структуру. Это виртуальная работа, но почему-то она всё равно воображает их летящими над Приземлением — чёрные крылья в серебряном зимнем небе.Они могут вполне вразумительно рассуждать о работе — не поодиночке, а как единое целое. Раздели их — и Готи может рассуждать о том, с чем они столкнулись, ни разу не соединив точки в какой-либо вывод или смысл. Тогда как Гетли может умно отталкиваться от любого положения, что она перед ним ставит, но совершенно не способен ничего затеять сам. Сведи их вместе — и они, кажется, становятся личностью, более чем способной обсуждать предмет разговора. При этом одновременно отрицая собственную личностность.На одном из других кораблей, что прибыли помочь в изыскательском деле, была на борту целая община Врановых Рурка. Ещё тридцать шесть птиц, что, возможно, означает восемнадцать отдельных умов. Коллективно вся их стая стала универсальным инструментом для измерения и исследования внутреннего мира машины внизу.Она спрашивает Готи и Гетли, есть ли ещё какой-нибудь экземпляр её там, внизу, что портит симуляцию всем и каждому. Что его снова и снова линчуют, что он скачет сквозь фальшивую историю, как метко брошенный камень. Впрочем, свою работу они сделали хорошо, обособив её от бо́льшего узора колонии Приземления. Извлечение не оставило ничего от неё внутри той сфабрикованной непрерывности. Приземление вернулось к своему изначальному ходу — от Холта вплоть до Лифф, а затем петлёй обратно к началу. Устойчивое и обречённое.— Мне нужна информация, — говорит она им. — Мне нужен план.У Готи есть информация. Гетли помогает ей с планированием. Она работает с ними и время от времени смотрит в их острые чёрные глаза и рассуждает о том, что происходит внутри них и между ними. И она задаётся вопросом — с этим примером, распахнутым перед ней, — почему она и о себе самой не задаётся тем же вопросом чаще. Почему все не задаются.В конце концов она приносит своё предложение остальному флоту, потому что чувствует: если ей удастся это осуществить, то это хотя бы избавит её от этих грызущих сомнений насчёт собственной реальности. Она сравняет игровое поле.Отпор идёт колоссальный, почти от всех. Отчасти это логистика, но по правде логистика не была проблемой для их культуры уже целую вечность. Они могут беспрепятственно входить в анабиоз и выходить из него; они могут загружать сознание в новые тела или записывать его в бессмертную чуждую генетическую линию. У них есть вся энергия, какую способна дать местная звезда, и ресурсы всех планет системы, из которых можно черпать. Постижения портиидов позволяют беспрепятственно передавать знание и опыт. Нодианская ксенобиология выполняет ту же функцию для целых личностей. Время перестало быть ограничителем для их цивилизации — или, по крайней мере, они расширили свой охват будущего экспоненциально. Пока что-то удерживает их коллективный интерес, всегда найдётся кто-нибудь, кто подхватит провисшее и продолжит работу. Но что поглощает их внимание — так это этический элемент.— Кого мы вообще спасали бы? — Это Керн, одна из бо́льших Керн, выступающая в роли обвинителя. — Внутри симуляции несколько поколений колонистов — от основателей до этого твоего последнего ребёнка. Они являются теми людьми, что они есть, лишь благодаря той среде, в которой развивались, и другим особям, что определили их жизни. Ровно как ты не можешь по-настоящему спасти вид, не сохранив его экологию и среду, так ты не можешь спасти особь, не сохранив всё, что её окружает. Или ты предлагаешь просто заново воссоздать их обречённую историю на планете — последний раз, и по-настоящему? Заставить их всё это разыграть, а потом вымереть, как в какой-нибудь безвкусной исторической реконструкции?Миранда сидит в «Шкипере», но она также стоит перед аудиторией из нескольких сотен заинтересованных сторон. Она пришла вынести своё предложение большинству, потому что в одиночку ей это не осилить.— Я думала о своём опыте внутри симуляции, — говорит она им всем, пока уклоняясь от вопроса, потому что ей нужно их разогреть. Её история обошла весь маленький флот. Она изрядная знаменитость. Она побывала там, где не бывал никто. Есть те, кто хотел бы ей подражать, но консенсус был в том, чтобы объявить симуляцию закрытой зоной и сохранить её целостность. Хотя те, кто продавливал это решение, сочли бы себя её союзниками, Миранда не уверена, что согласна.— Всё пошло не так множеством способов, когда нас добавили в смесь. — «Нас», имея в виду её собственное внутреннее «мы», но и Готи с Гетли, и Керн. — Но пошло по-разному. Оно всё шло по-разному, в зависимости от того, куда симуляция нас помещала. Мы были небывалыми элементами. И я всё гадала, почему она всё меняла местами. Будто мы дали ей силу, какой у неё никогда прежде не было. Возможность изменить судьбу своего творения.— Домыслы, — пренебрежительно говорит Керн. Миранда обводит внутренним оком лица тех, кто в аудитории, пытаясь уловить их настроение.— У меня есть лишь мой собственный опыт, но я помню, каково это было на Ноде, когда были лишь Мы и память о том, чтобы быть человеком. Как мы пытались это воссоздать и терпели неудачу снова и снова, потому что были лишь Мы. А затем как нас от этого спасли — все вы. — Имея в виду ту бо́льшую культуру, частью которой все они являются. — Ввод других, раскрывающий вселенную.Поднимаются бесчисленные возражения. Сперва люди чувствуют, что им вообще не следует предпринимать никаких подобных шагов. Затем, после того как она начинает их изматывать и обращать в свою веру, дело сводится к тому, как она вообще могла бы решить, кого спасать. У них колония с историей, охватывающей столетия. Скажем, они воссоздают Холта и изначальных колонизаторов, воплощают их в физические тела и дают им заниматься своей колонизацией Имира. Да, с небольшим толчком и кое-какой помощью они могли бы преуспеть. Но поколения, что придут после них, не будут теми людьми, которых Миранда помнит по симуляции. Родятся другие дети, другие события сформируют другие умы. И то же касается любого стартового снимка колониальной жизни. Некоторые возражающие говорят, что нельзя спасти то общество, что выросло на Имире. Потому что это общество — четырёхмерная, взаимосвязанная и совершенно вымышленная колония, что расцвела в воображении чуждой машины. Но Миранда отвечает, что им и не нужно её спасать, потому что она всё равно будет там — расти и умирать вечно.— Подумайте об этом, — говорит она им. — А теперь подумайте, что бы мы сделали, найди мы где-нибудь тюрьму с реальными людьми внутри, что заперты и подвергаются мучениям — вечно.— Но они не реальны, — говорит Керн-в-роли-обвинителя. — Они даже не память. Они воображение.— Они так же реальны, как кто угодно, — вот позиция, с которой Миранда не сдвинется. Она даёт им одну из старых цитат, что Готи для неё раскопала. Мы созданы из вещества того же, что наши сны, и сном окружена вся наша маленькая жизнь.— Есть кое-что, что мы можем сделать, — говорит она им. — Сценарий минимального вмешательства, что не потревожит ничего иного. Пробный случай, если угодно. «А что, если?» — без последствий. Мы начнём с конца. — Она видела тот конец и испытывает отчаянную потребность вмешаться там. У неё есть ответственность — учительницы перед её последней ученицей. Она может спасти Лифф. Миранда может скопировать симуляцию ума Лифф в пустое тело — ровно как они сделали, спасая саму Миранду. Затем она может объяснить Лифф всё, что случилось, за сколько бы времени это ни заняло. К тому времени Лифф станет Человеком. Натурализованной в этой их безумной культуре-мозаике, гражданкой галактики. А затем…У Лифф будет своё мнение о том, что делать со всем остальным — с долгой и сфабрикованной историей Имира вплоть до основания. С её дедом, который никогда не был её дедом. Со всем этим. Она будет послом с той стороны зеркала, и Миранда ей уступит.Пока она говорит, она чувствует, как настроение в виртуальной комнате смещается в её сторону.Позже кое-кто приходит её навестить — гостья с огромного, построенного Осьминогами судна, что