Их голоса были такими же, как всегда — жестокими, равнодушными, с усталым весельем людей, давно забывших, что такое милосердие. Я поймал себя на мысли, что уже не знаю, считают ли они нас людьми или мы давно стали частью гнили Дредхолда.

Воздух был тяжёлым, кислым и неподвижным. Каждый вдох отдавал запахом железа и разложения.

В другом конце камеры Лазарус сидел, сгорбившись в углу. Его лицо скрывала тень, а плечи были напряжены так, словно их стянули канатами. Когда он поднялся, то даже не посмотрел в мою сторону. Его взгляд так и остался прикован к полу.

— Эй, — сказал я, и мой голос прозвучал слишком громко в удушающей тишине. — Интересно, каким адом они накормят нас сегодня?

Я попытался сказать это как шутку.

Но он не ответил.

Не пошевелился.

Просто стоял неподвижно, как окружающий нас камень.

Что-то в его неподвижности тревожило меня. Между нами больше не было просто молчания. Между нами пролегла пропасть, которую вырыло то, что мы сделали.

Я тяжело сглотнул, но привкус пепла никуда не исчез.

— Можешь в это поверить? — снова заговорил я, и горький смешок сорвался с моих губ. — Уже три испытания позади. Осталось ещё три. Мы на полпути.

Он по-прежнему молчал.

Даже не взглянул на меня.

Будто я разговаривал не со своим другом, а с его трупом.

Я стиснул зубы и отвернулся. В ушах шумела кровь.

Ну и чёрт с ним.

Если он хочет утонуть в собственном молчании — пусть.

У меня не было времени на призраков.

Я не позволю Лазарусу или его мёртвому молчанию встать между мной и тем, чего я хочу. Тем, что станет моим.

Я стану Лордом Теней.

И когда это случится, эта яма, эти стражники и даже пустой взгляд Лазаруса больше не будут иметь никакого значения.

Нас снова привели в яму каннибалов — то самое место, где мы ели человеческую плоть.

Вонь ударила ещё сильнее, чем прежде. Смрад разложения смешивался с запахом железа и дыма, становясь таким густым, что им невозможно было дышать. У меня подкосились колени. Меня затошнило, горло судорожно сжалось, но желудок был пуст.

Повсюду лежали трупы. Их было больше, чем я помнил. Раздувшиеся, позеленевшие, лопнувшие от жары и скопившихся внутри газов. Животы вздулись, словно барабаны, готовые вот-вот лопнуть. Из рассечённых губ вываливались языки. Над телами роились такие густые тучи мух, что они почти закрывали свет, превращаясь в живую чёрную пелену, ползающую по коже и волосам.

С каждым шагом ноги вязли в пропитанной кровью земле. Я с усилием выдирал их из липкой грязи, и она с влажным чавканьем отпускала подошвы. Стражник толкнул меня вперёд, и я споткнулся.

— Что мы должны делать сегодня? — прохрипел я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Стражник ухмыльнулся. Его жёлтые зубы блеснули, а глаза сверкнули жестокостью. Он кивнул в сторону груды трупов.

— Приберите здесь, если не хотите пополнить их ряды. Выкопайте яму. Сожгите всё, что осталось.

Эти слова тяжёлым грузом осели у меня в груди. Я посмотрел на трупы, на перекошенные лица, обглоданные рёбра, останки людей, которых сам ел, и подумал лишь о том, насколько близок был к тому, чтобы лежать рядом с ними.

И тогда я это услышал.

Шёпот.

Сначала едва различимый, он медленно просачивался в самые тёмные уголки моего сознания.

Ты уже похоронил свой страх, Сальваторе.

Я застыл.

Ты сделал то, на что слабые были не способны. Ты выжил. Ты ел. Ты стал сильнее.

Северен.

Голос не был настоящим, но это не имело значения. Он звучал прямо у меня в голове — спокойно и уверенно.

Он будет тянуть тебя назад, — прошептал голос. Лазарус. Мальчишка, цепляющийся за жалость и стыд. Он умрёт, так и не отпустив своих призраков. А ты… ты создан для большего.

Что-то холодное разлилось по моим венам. Я задержал дыхание.

В углу лежали инструменты — ржавые железные лезвия, погнутые лопаты с расколотыми черенками, грубо выкованные кирки с истончёнными наконечниками. Это было не оружие, а лишь жалкие орудия труда.

Мы с Лазарусом схватили всё, что смогли найти. Остальные заключённые молча разбирали оставшиеся инструменты под непрерывное жужжание мух.

Работа была тяжёлой. Земля затвердела, как камень. Каждый удар лопаты отдавался болью в руке. Пот смывал грязь с моей кожи. Мухи облепляли открытые раны так же жадно, как и трупы.

Но меня изматывали не жара, не вонь и не мертвецы.

Меня разъедали их разговоры.

Их мелочная жестокость.

— Слышал, он сорвался и прикончил свою последнюю любовницу, — выплюнул один из стражников.

— Этого? — усмехнулся второй, кивнув в мою сторону. — Говорят, она сразу с двумя мужиками спала. Одного ей было мало.

Я так сильно сжал черенок лопаты, что занозы впились в ладони.

И тут прозвучал последний удар.

Тихий смешок.