Под чадящим светом факела в узком переулке я нашёл их. На Сальваторе была одежда, пытавшаяся сделать его старше и внушительнее, чем он был на самом деле. Лазарус стоял рядом в лохмотьях, и сквозь истёртую ткань отчётливо проступали острые рёбра. Их окружали мальчишки постарше — четырнадцати, пятнадцати лет, — носившие жестокость так же привычно, как другие носят своё наследство.

Они пришли за развлечением. Толкали их, осыпали насмешками, смеясь над той слабостью, которую рассчитывали сломить.

Сальваторе двигался с показной уверенностью — хрупкой, но опасной маской. Лазарус двигался так, как двигается тот, кто выжил, питаясь объедками, научившись выжимать неповиновение из каждого вдоха. Они приняли на себя больше ударов, чем должны были: сандалии врезались в рёбра, кулаки били в челюсть, локти рассекали кожу. Они падали на булыжную мостовую с глухим лязгом, словно железо, и снова поднимались.

Не раздумывая, они подстроились под ритм друг друга — две половины одного изломанного оружия.

Когда избиение наконец пошло на убыль, они лежали на камнях, истекая кровью. Рукав Сальваторе был разорван, губа Лазаруса рассечена, а кровь стекала в сточную канаву, казавшись почти чёрной в свете факелов.

Старшие мальчишки уже праздновали победу, даже не дождавшись, пока осядет пыль. Но когда они подошли ближе, чтобы закончить свою игру, двое младших нашли друг друга. Спина к спине — не по плану, а по инстинкту. Сальваторе оттолкнул одного, Лазарус ударил другого. Они снова поднялись. И снова. И снова. Пока смех стаи не стал тише. Пока костяшки их противников не покрылись синяками о тела, которые упорно отказывались оставаться лежать.

Старшие мальчишки выдохлись первыми. Младшие не остановились ни на миг. Даже окровавленные и изломанные, они снова поднимались на ноги, словно сам мир уже сделал свой выбор, словно были слишком упрямы, чтобы умереть.

Я дождался, пока последние удары не стихли. Они лежали на булыжной мостовой, прижавшись телами к холодному камню, а их лёгкие с хрипом втягивали воздух, будто были разорваны изнутри. Из мрака выступила маленькая фигурка, словно сама ночь исторгла её из своих недр, — Амара, дочь человека, которого я убил с улыбкой. Его кровь всё ещё покрывала каменные плиты тёмными брызгами, а она босиком шагала прямо по ним — спокойная и упрямая, неся в руках лоскуты ткани и целебные мази, словно приходской священник, пришедший к разрушенному алтарю. Она не вздрогнула. Не отвела взгляд. Она несла в себе свет, который окружавшая её тьма была не в силах поглотить.

Её руки двигались, словно совершая священный обряд. Она опустилась на колени среди раненых так, будто перевязывать их было таинством: прижимала ткань к рваным ранам, продевала иглу сквозь разорванную плоть с уверенностью, которой её научила сама жизнь. Ни малейшего колебания. Ни капли жалости в каждом движении — лишь безупречная точность. Она тихо напевала — не колыбельную, а скорее приглушённое заклинание, странный мотив, заполнивший переулок, словно нож, приставленный к горлу самой тишины. Ей было безразлично, чья кровь пропитывала её ладони. Она двигалась среди этого разорения так, будто оно всегда было её владением.

Сальваторе, наследник древнего рода и проржавевших монет, украдкой сунул в руку Лазарусу краюшку хлеба с той виноватой осторожностью, с какой передают контрабанду. Лазарус принял её как величайшую святыню; его щёки вспыхнули вовсе не от голода, а от растерянности перед тем, что кто-то дал ему что-то, не требуя ничего взамен. В его жизни ничто не доставалось бесплатно. Он спрятал хлеб под тунику, крепко сжав его пальцами, словно боялся, что мир в любую секунду отнимет этот дар обратно.

Амара смахнула с его лба полосу запёкшейся крови и неловко пошутила — тихо, немного неуклюже, но удивительно тепло. И вдруг раздался смех — внезапный, неровный, слишком человеческий для этих улиц, словно единственный луч солнца, пробившийся сквозь грозовые тучи.

От этого зрелища у меня свело зубы. Привилегия и нужда. Мягкость и борьба за выживание. Всё это переплеталось в нечто столь хрупкое, что хотелось раздавить его одним движением. Я наблюдал, как их пальцы находили друг друга в темноте, как одно это прикосновение превращалось в клятву.

Позади меня содрогнулась тьма.

Убей их. Сейчас. Пока они ещё слабы.

Шепчущие зубы теней скреблись о мои мысли.

Я мог.

Два быстрых удара.

Два стёртых имени.

И больше ничего.

Моя рука потянулась к клинку — привычка, рефлекс, — но меня остановил этот смех. Негромкое напевание Амары удержало меня на месте. И то, как эти мальчишки вновь и вновь поднимались с камней, не позволяло сделать следующий шаг. Я оставил клинок в ножнах. Ночь недовольно сомкнулась вокруг моих плеч — голодная, раздражённая, — а я снова растворился в её складках.

Некоторые сделки заключаются, когда ты отнимаешь.

Другие исполняются благодаря терпеливой жестокости.

Сегодня ночью я выбрал терпение.

Но лёгкий путь выбирают трусы. Я хотел, чтобы они познали истинную форму утраты.