Резкий металлический грохот вырвал меня из воспоминаний. Железная дверь с силой распахнулась, стены задрожали, а с потолка посыпались пыль и пепел.

— На ноги, грязные ублюдки, — рявкнул стражник.

Я не пошевелился.

Не смог.

Даже малейшее движение ощущалось так, словно с меня заживо сдирали кожу.

Он схватил меня за руку и рывком поднял на ноги. Перед глазами всё поплыло, боль вспыхнула ослепительной белизной.

— Рабочая смена, — прорычал он. — Испытания начнутся только в полночь. До этого у тебя ещё будет время истечь кровью в другом месте.

Я промолчал.

Его хватка усилилась.

Кости в моей руке затрещали.

— Ты что, не слышал, что я сказал?

Я повернул голову, и мой голос прозвучал тихо и хрипло.

— Я тебе не ебаный вьючный осёл.

Он замер.

Его рука потянулась к клейму, висевшему на поясе. Кончик всё ещё светился после чужой плоти.

Раскалённый прут опустился мне на плечо с треском, расколовшим воздух.

Боль взорвалась внутри меня — ослепительная, всепоглощающая.

Камеру наполнил запах моей собственной горелой кожи — резкий, с привкусом железа и палёного жира.

Но я не закричал.

Я не собирался дарить ему это удовольствие.

— Думаешь, стал воином только потому, что выполз после одного ебаного Испытания? — выплюнул он. — Посмотрим, надолго ли тебе хватит этого языка.

Я поднял голову, тяжело дыша.

Через камеру я увидел Лазаруса.

Он лежал лицом вниз на каменном полу, а сандалия стражника упиралась ему в спину. Над ним возвышался другой надзиратель, смеясь, пока снова и снова бил Лазаруса кулаком по рёбрам. Глухие удары и сбившееся дыхание сливались в болезненный ритм.

Дредхолду не нужны были причины.

Боль была их религией.

А жестокость — их ебаной молитвой.

Один из стражников присел рядом с Лазарусом, растянув губы в ухмылке, обнажившей гнилые зубы. Лазарус так сильно стиснул челюсти, что я услышал скрежет его зубов.

— Ну надо же, — усмехнулся стражник. — Похоже, целительница неплохо тебя подлатала. Жаль только, что с ней может случиться, когда тебя не будет рядом. Может, я заберу её себе. Покажу ей, что такое настоящий трах.

Лазарус бросился на него, словно зверь, сорвавшийся с цепи.

— Только тронь её, и я вырву тебе ебаные глаза зубами!

Я едва успел схватить его, когда он рванулся вперёд. Плечо горело после удара клеймом, но я крепко удержал его и оттащил назад.

— Какого хуя происходит? — процедил я сквозь зубы. — Какая ещё целительница?

Он не ответил.

— Лазарус! — рявкнул я, встряхнув его. — Какая, блядь, целительница?

Он замешкался, потом опустил взгляд.

— Амара, — прошептал он, словно само её имя могло причинить боль.

Это слово ударило меня прямо в сердце.

— Она здесь? — мой голос сорвался. — Она действительно здесь?

— Они забрали её, когда схватили нас, — пробормотал он, бросив взгляд на стражников, будто тайна всё ещё могла её защитить. — Я не знал, как тебе сказать.

Я толкнул его, чувствуя, как внутри закипает ярость.

— Ты даже не подумал мне сказать? Ты скрывал это от меня?

Стражники уже ухмылялись — широко, зло, словно падальщики, питающиеся нашими чувствами.

— Сальваторе, я не думал, что это имеет значение, — огрызнулся Лазарус, толкнув меня в ответ. — После вчерашнего Испытания я был не в себе. Когда я снова увидел её, то даже не понял, настоящая она или нет. И до сих пор не уверен.

— Может, для тебя она любимая женщина, — холодно сказал я, — но для меня она тоже друг. Северен дёргает за ниточки, как кукловод, — подсовывает нам разных целителей, разное утешение, разные пытки. — Я сделал шаг ближе, и цепи между нами звякнули. — Неужели ты не понимаешь? Он пытается нас рассорить.

Лазарус сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Ты вообще слышишь себя? Северен выбирает любимчиков? Да ты, блядь, с ума сошёл.

— Тогда объясни мне вот что, — прорычал я. — Почему, блядь, к тебе отправили Амару, а меня бросили к какому-то умирающему старику, который даже не мог удержать руки? Тебе досталась она — опытная целительница, которая дорога мне не меньше, чем тебе.

Наступившая тишина была тяжелее цепей, сковывавших нас. Стражники наблюдали, ожидая, когда один из нас сорвётся, чтобы насладиться этим зрелищем.

Среди запаха горелой плоти, эха криков и звука нашего собственного дыхания я понял, чего на самом деле добивается Северен. Он хотел не просто испытать наши тела. Он хотел отравить всё, что ещё осталось от нашего братства.

Мои кулаки сжались.

Дыхание стало обжигающим.

Меня отделял всего один удар сердца от того, чтобы врезать Лазарусу кулаком в лицо.