Дыхание Гарета оборвалось. В его глазах вспыхнула ярость, подобно последнему угольку догорающего погребального костра.

— Мне не нужно ждать, пока они найдут Дредхолд, — прошептал я, и слова закрутились в воздухе, словно дым. — Я уже проник в их жизни через трещины, которых никто не замечает, — через шёпот во тьме. Через ласковые кошмары. Через тени у их окон. Я позволяю им видеть то, чего не существует, а затем исчезну прежде, чем они успевают закричать. Я — страх, которому они ещё не могут дать имя. Я — голод, расцветающий у них под рёбрами. Пока что они меня не знают. Но я уже учу их, — предупредил я.

— Они думают, что мир жесток, — продолжил я голосом, сухим, как пепел. — Но это не мир. Это я. Я создал каждую их рану, каждое молчание. И когда придёт время… когда им покажется, что они наконец обрели силу, нашли своё предназначение… я уже буду ждать.

Запястья Гарета задрожали. Цепи звякнули, когда он попытался подняться, а ярость прорезала его разодранный голос.

— Ты… отравляешь их издалека, — с трудом выдавил он. — Искажаешь их кровь. Но однажды они узнают правду. И когда это случится… — Его дыхание захрипело. Глаза вспыхнули в последний раз, прежде чем угаснуть во тьме. — …они станут огнём, который уничтожит тебя.

Я наклонился вперёд так, что свет факелов резко очертил линии моего лица.

— Нет. Я не дам им такого шанса. Они никогда не достигнут этой силы. Никогда не станут Владыками Теней. Я убью их в тот самый миг, когда они решат, что обрели её, — я сделал короткую паузу и глубоко вдохнул.

— Прежде чем они вообще смогут поднять клинок… я первым вонжу его в них.

Он смотрел на меня поверх своего прерывистого дыхания, и ненависть сочилась из него, словно кровь из рассечённой вены.

— Ты не король, — выплюнул он. — Ты мясник в мантии.

Я улыбнулся.

— Но именно мясники доводят дело до конца.

Из рукава я достал тонкий осколок стекла и неторопливо провёл линии вдоль его рёбер. Каждый разрез становился фразой, которую мог прочитать фолиант. Там, где Ноктисс соприкасался с плотью, раны начинали шипеть, а из них выползал чёрный дым. Я произносил древние слоги — слова со вкусом пепла и морской соли, — и зал жадно впитывал их.

Когда я написал его имя собственной кровью, страницы задрожали. Имя было тем самым замком, которого ждал фолиант, — именем, данным ему в детстве, связавшим плоть с судьбой, тем самым именем, произнесённым однажды шёпотом, которое открывало его пасть. Кожаный переплёт будто подался вперёд, прислушиваясь, а чернила на странице всколыхнулись, словно что-то внутри пробуждалось.

Фолиант поглотил его без всяких церемоний. Тень начала вытягиваться из сухожилий, словно дым, зажатый между двумя пальцами; имя вырвалось из его горла и кровью впиталось в бумагу. Его крик становился всё тише, растворяясь под звуком чернил, пьющих жизнь. На одно долгое мгновение весь мир сузился до страниц, пожиравших свою добычу.

— Твои дни сочтены, — прохрипел он сорванным от заклинаний голосом. — Они покончат с тобой.

Я закрыл фолиант и держал его закрытым, пока биение внутри не замедлилось под моими ладонями. Мои пальцы покоились на обложке, ещё тёплой от эха его страданий. На мгновение у меня возникло желание бросить его имя в пламя жаровни и смотреть, как оно исчезает. Но эта мысль ушла.

Некоторые вещи слишком ценны, чтобы от них избавляться.

Я поставил фолиант на его место среди остальных — безмолвных трофеев, переплетённых молчанием и поражением. Каждый корешок был памятником Владыке Теней, который когда-то верил, что сможет меня пережить. Когда книга легла на полку, стеллажи едва заметно дрогнули, и по ним пробежал тихий шелест — словно зубы клацнули, узнавая нового собрата.

Пусть проведёт вечность, зажатый между теми, кто пал до него.

Пусть узнает, что значит принадлежать кому-то.

Снаружи ветер, налетавший со скал, хлестал солёными брызгами по чёрному стеклу Дредхолда. Я вытер руки о край алтаря и решил — ясно и твёрдо, словно путь, высеченный в камне, — что пришло время навестить Сальваторе и Лазаруса.

Город внизу дышал солью и светом факелов. Под тенью крепости жизнь продолжала носить маску обыденности. Дети гонялись друг за другом по кривым улочкам, влюблённые шептались за закрытыми ставнями, торговцы выкрикивали свои товары, поднимая пыль. Море билось о скалы, словно медленный боевой барабан. Я скользил сквозь этот мир незаметно, подобно ревизору, явившемуся из самих теней.

Им было двенадцать. Я знал этот возраст так, словно он был навеки вырезан у меня под кожей. Двенадцати лет достаточно, чтобы причинить боль. Достаточно, чтобы память превратилась в шрам.