Я лёг на спину и закрыл глаза, но сон не приходил. Только где-то в глубине коридора мерно капала вода, отсчитывая время до того момента, когда что-нибудь наконец сломается.

И когда это произойдёт, я уже не был уверен, что первым не выдержит — тишина… или мы.

Наконец тишина разбилась, словно стекло.

Грохот бронзы о камень прокатился по коридору, за ним послышался шаркающий звук сандалий стражников по каменной крошке. Раздались голоса — окрики стражников, звон цепей, глухой ритм команд.

Дверь камеры распахнулась.

— На ноги.

Мы с Лазарусом подчинились. Воздух за пределами камеры оказался холоднее, чем я помнил, и был пропитан запахом масла и старого дыма. Мы пошли за стражниками по извилистым тоннелям, слушая, как эхо капающей воды отражается от стен. Чем глубже мы спускались, тем тяжелее становился воздух — густой, плотный, с привкусом земли и ржавчины.

Потом тоннель закончился.

У меня перехватило дыхание.

Перед нами раскинулся огромный подземный зал — амфитеатр, высеченный прямо в недрах земли. Его ярусы спиралью поднимались вверх, и на них теснились заключённые.

Сотни.

Бледные, осунувшиеся лица. Глаза мерцали в тусклом свете факелов, словно осколки разбитого стекла. Пространство было наполнено теплом человеческих тел. Воздух пропитался страхом, потом и запахом крови.

Впервые я увидел, сколько нас здесь на самом деле.

Не десятки.

Сотни.

А может, и больше.

Стражники погнали нас вниз, к нижним ярусам. Мои шаги гулко отдавались по камню, но эхо почти сразу растворялось в огромном пространстве зала. Сверху раздавались резкие, словно удары кнута, команды, и по амфитеатру прокатилась волна движения — заскрежетали цепи, зашевелились тела, сотни голосов смолкли, уступая место напряжённой тишине.

Потом исчезли и последние звуки.

Осталось лишь шипение факелов.

Высокие стены окружали нас со всех сторон. Почерневшие от копоти, покрытые соляными разводами, они были высечены руками людей, которым уже никогда не увидеть солнечного света. Пламя факелов скользило по камню, окрашивая всё вокруг в цвета ржавчины и крови.

Где-то наверху с тяжёлым стоном открылась дверь.

Этот звук прокатился по залу, словно предсмертный хрип чего-то древнего.

Все выпрямились.

Следом раздались шаги.

Размеренные.

Тяжёлые.

Они становились всё громче, всё ближе, пока, казалось, сам воздух не вздрогнул.

И тогда появился он.

Неторопливо спускаясь по ступеням со спокойствием бога, призванного к своему алтарю, появился Морграт Северен, смотритель Дредхолда.

Он двигался так, словно воздух расступался перед ним; каждое его движение было медленным, точным, неизбежным. Его присутствие разливалось по залу тяжёлым давлением, пока тишина не стала инстинктом.

Даже факелы потускнели, когда он проходил мимо, их пламя склонилось внутрь.

Тихие удары его сандалий эхом разносились по амфитеатру, словно приговор. Никто не двигался. Никто не осмеливался.

Когда он достиг центра арены, воздух изменился. Там, где не должно было быть ветра, всколыхнулся поток — холодный, кислый, с привкусом железа. Его плащ тянулся за ним, словно пролитые чернила, а ткань колыхалась рядом с собственной тенью.

Вокруг его предплечий обвивались цепи из потускневшей бронзы, покрытые рунами, которых я не мог прочитать. Когда он двигался, они не звенели — они шептали тихим, скорбным шёпотом, словно были памятью о каждом горле, которое когда-либо раздавили.

На его шее висело то же самое чудовищное ожерелье, которое я запомнил: кости, высохшие пальцы, обломки челюстей, зубы, нанизанные на жилы. Но теперь их стало больше. Новый счёт мёртвых. Каждый из них был именем, которое он собственноручно отнял у тела.

Когда он поднял голову, свет факелов отразился в его глазах — пустых, бесцветных, бездонных.

Казалось, весь зал подался к нему, словно сама сила притяжения выбрала сторону.

Он медленно обвёл взглядом толпу. По рядам заключённых прокатился ропот, словно ветер прошёлся по песку.

Потом его взгляд встретился с моим.

Страх полоснул меня по груди не потому, что я увидел в его глазах смерть, а потому, что не увидел вообще ничего. Он не смотрел на тебя. Он смотрел сквозь тебя, будто ты уже был пылью.

Я посмотрел на Лазаруса. Его широко раскрытые глаза отражали тот же вопрос, что мучил и меня.

Что теперь нужно Северену от нас?

— Узники Дредхолда, — начал он.

Его голос был низким, сухим, и каждое слово тянулось, словно палка по песку.

— Вы оказались здесь потому, что нарушили верность. Потому что предали доверие. Потому что забрали то, что никогда вам не принадлежало, и решили, что боги этого не увидят.

Он замолчал, позволяя своим словам гнить в повисшей тишине.

— Вы худшие из худших.

Он медленно вдохнул, и, когда заговорил снова, его голос стал почти мягким, насмешливо спокойным.

— И теперь вы принадлежите мне.