Он упёрся ладонями в пол, едва сдерживая дрожь, пробегавшую по рукам.

— Я пошёл к Хелене, — сказал он уже тише. — Мне просто нужно было хоть что-то. Хоть кого-то. Хоть что-нибудь, что не причиняло бы боли.

Он судорожно вдохнул.

— Когда я пришёл…

Его голос сорвался на шёпот.

— Она была в постели с двумя мужчинами.

Он опустил голову, и тёмные волосы скрыли его лицо.

— Не с одним. С двумя.

Он коротко рассмеялся — пусто, без капли радости, словно из угасающего костра вырвался последний воздух.

— Они трахали её, Лазарус.

Его голос дрожал, каждое слово давалось с болью.

— Она стонала для них так, как никогда не стонала для меня. Она обещала быть мне верной. Клялась в этом перед богами. А потом плюнула на эту клятву. На меня.

Его руки сжались в кулаки, бронзовые кандалы с противным скрежетом проехались по известняковому полу.

— Она предала меня, — сказал он, и слова словно сами вырывались наружу. — И тогда я сорвался.

Я сухо, хрипло, уродливо рассмеялся.

— Обещала быть тебе верной? — с издёвкой переспросил я. — Ты осквернил жену собственного брата. Трахнул её ещё до того, как Джулиана предали земле. Ты правда настолько, блядь, тупой, Сальваторе, что думал, будто она вообще когда-нибудь будет верна хоть кому-то?

Его лицо исказилось; гнев и скорбь переплелись во что-то чудовищное.

— Когда я увидел… то, что увидел… что-то внутри меня сломалось.

Его голос дрожал, каждый слог был пропитан болью.

— Я потерял контроль.

Он поднял на меня взгляд. Его глаза были широко распахнуты, полны отчаяния, словно он хотел, чтобы я спас его от собственной правды.

Но я не чувствовал ничего.

Только холод.

Ярость.

Предательство жгло мою грудь, словно мороз, объятый пламенем.

— Все меня предают, — прошептал он. Его голос надломился, став тонким, как лист бумаги. — Все. Никто никогда не остаётся. Никто никогда меня не любит. Меня используют, забирают всё, что могут, а потом бросают.

Он покачал головой, дрожа всем телом.

— Мой отец ненавидел меня. Хелена лгала мне.

Его голос опустился до хриплого шёпота.

— Я думал, что смогу найти это рядом с ней. Хотя бы один раз. Думал, если буду любить её достаточно сильно, она наконец увидит меня.

Я смотрел на него.

На человека, которого когда-то называл братом.

На того самого мальчишку, который однажды заслонил меня собой от толпы хулиганов, будто моя жизнь действительно чего-то стоила.

— И поэтому ты её убил? — тихо спросил я, и мой голос прозвучал остро, как лезвие. — Потому что она задела твою гордость?

Он вздрогнул, и его лицо будто осыпалось.

— Я не хотел, — сказал он, и голос снова надломился. — Я не собирался этого делать. Я просто… не думал. Я действовал. А когда пришёл в себя… её уже не было. И я уже ничего не мог изменить.

Я поднялся на ноги.

Кулаки сжались так сильно, что я чувствовал, как кровь пульсирует под кожей.

Камера стала слишком тесной для ярости, которая переполняла меня.

— Ты вообще слышишь себя?! — выкрикнул я, и мои слова эхом ударились о стены. — Ты убил её. Ты отнял у неё жизнь. И ради чего? Только потому, что не смог вынести собственной боли?

Сальваторе опустил голову, его плечи дрожали. Голос был сломленным, едва громче дыхания.

— Я просто хотел, чтобы меня хоть кто-нибудь любил.

Наступившая тишина оказалась страшнее самого признания.

Она заполнила камеру — густая, удушающая, давящая мне на грудь, пока каждый вдох не начал царапать рёбра.

Я сделал шаг к нему. Цепь между нами провисла, волочась по моей коже. Мой голос прозвучал тихо, дрожа от ярости, которой больше некуда было деваться.

— И ты думаешь, это тебя оправдывает? — прошипел я. — Думаешь, от этого становится легче? Ты не человек, Сальваторе — ты чудовище. Ты не просто убил Хелену. Ты зверски убил двоих мужчин. И теперь говоришь мне, что просто сорвался?

Это слово обожгло мне язык.

— Что это… просто случилось?

Он вздрогнул, плечи поникли, голова опустилась под тяжестью моих слов. Потом он медленно поднял её снова. Свет упал на его лицо — пепельно-бледное, опустошённое, измученное.

— Я знаю, — прошептал он. Голос дрожал, каждый слог рассыпался. — Я знаю, что натворил. Но, видят боги, Лазарус… я не убивал своего отца.

Я ничего не ответил. Моё сердце грохотало в тишине, словно барабан, созывающий на кровавую бойню.

— Клянусь, — продолжил он. — Я не знаю, кто это сделал. Но это был не я. Я ненавидел его. И не стану этого отрицать. Я дрался с ним, проклинал его, желал ему смерти больше раз, чем могу сосчитать. Но когда я ушёл из поместья… — Он судорожно вдохнул. — Он был жив.

Я смотрел на него, пока от напряжения не заболела челюсть. Цепи тихо заскрипели, когда я ещё сильнее сжал кулаки, и каждая мышца натянулась так, что, казалось, вот-вот разорвётся.