Вина вонзилась в меня зубами. Она выгрызала каждую мысль, каждую молитву, пока я перестал понимать, где заканчивается эта рана и начинаюсь я.

— Почему она? — вопрос сорвался с губ раньше, чем я успел его остановить. Горло пересохло, голос был хриплым. — Она не заслуживала смерти.

Мой голос эхом ударился о каменные стены.

На другом конце камеры Сальваторе пошевелился. Медленно. Скованно.

— Лазарус…

Его голос был грубым, надтреснутым, расколовшим тишину, словно заноза.

— Мне жаль твою мать. Я тоже потерял отца.

Я поднял на него взгляд сквозь жар лихорадки. Его слова доходили до меня искажёнными — приглушёнными, далёкими, исчезавшими прежде, чем успевали коснуться чего-то настоящего.

Он помедлил, а потом тихо сказал:

— Мы переживём это. Вместе.

Я покачал головой. Слово вырвалось прежде, чем я успел его удержать.

— Нет, — резко бросил я.

Так резко, что воздух будто обожгло.

— Не надо. — Голос дрожал, тонкий и режущий. — Не смей, блядь, меня утешать.

Я повернулся к нему.

Кровь кипела в моих жилах.

Руки дрожали.

Казалось, горло вот-вот сожмётся окончательно.

— Ты не понимаешь, — сказал я. — Не можешь понять.

Мой голос надломился.

Стал хриплым.

— Твой отец? — выплюнул я. — Ты ненавидел его. Ты хотел, чтобы он умер. Ты молился об этом. Даже не смей сравнивать это с тем, что случилось со мной.

Грудь тяжело вздымалась.

Кожу жгло.

— Она была мне нужна.

Эти слова вырвались из меня так, словно их выдирали вместе с костью.

— Моя мать была для меня всем.

Я вцепился пальцами в волосы так сильно, что ногти рассекли кожу до крови.

— Она была моим единственным родителем, Сальваторе. И теперь её нет. Её забрали. Вырвали из этого мира так, будто она ничего не значила.

Жар поднялся к шее. Во рту появился вкус соли и крови.

— Она умерла, потому что меня не было рядом. Потому что я оставил её одну.

Голос сорвался. Я попытался вдохнуть, но воздух обжигал лёгкие.

— Мне нужно было остаться. Мне нужно было защитить её. — Слова посыпались быстрее, отчаянные, обезумевшие. — Вместо этого я ушёл. Я пошёл на берег. Я, блядь, оставил её.

Камера качнулась.

Пол поплыл перед глазами.

— Я оставил её, — прошептал я, и правда кислила во рту. — А теперь я здесь… гнию в этой проклятой богами яме… а её больше нет.

По всему телу прошла дрожь. Меня трясло. Плечо горело, и боль растекалась по руке, прожигая кости.

— Я больше никогда её не увижу, — с трудом выдохнул я.

Я посмотрел на него сквозь пелену слёз. Тени расплывались и двоились перед глазами.

— Ты получил то, чего хотел, — сказал я, и голос надломился. — Твой отец мёртв.

Слёзы наконец потекли.

Горячие.

Горькие.

Они прорезали дорожки сквозь грязь на моём лице.

— Я даже не успел с ней попрощаться. Не смог похоронить её. Я оставил её одну.

Голос дрогнул.

— А теперь буду гнить здесь вместе с теми самыми богами, которые позволили ей умереть.

Наступившая тишина была невыносимой. Она заполнила камеру — густая, тяжёлая, звучащая самой скорбью.

Я снова свернулся в себе и прошептал — наполовину ему, наполовину темноте:

— Она умерла, ненавидя меня.

— Лазарус…

Голос Сальваторе дрогнул. В нём не осталось ни резкости, ни гордости. Только хрупкость.

Голос человека, который тихо ломался.

В полумраке его глаза блестели, и на мгновение он был похож уже не на моего друга, а на человека, которого собственные грехи выжгли изнутри.

— Скажи мне правду, Сальваторе.

Пульс грохотал в висках.

Каждый удар был обвинением.

— Это ты убил Хелену? — едва слышно спросил я. — Её любовников. Своего отца.

Он замер.

Цепь между нами тоже застыла, и её звон растворился в тишине. Его челюсть напряглась. Дыхание сбилось.

Этого молчания было достаточно.

Оно сказало мне всё.

Потом его губы дрогнули, и слова вырвались наружу — тихие, надломленные.

— Да, — прошептал он. — Я убил их. Хелену. Её любовников. Но я не хотел… Я просто…

Он тяжело сглотнул.

Голос начал рассыпаться.

— Я был так зол.

Эти слова ударили меня, словно брошенный камень.

Я чувствовал биение собственного сердца даже в зубах.

— Зол? — повторил я. Это слово звучало пусто, чуждо. — Это твоё оправдание?

— Ты не понимаешь! — Его голос сорвался, громко раскатившись по тесной камере и ударившись о стены. — Ты знаешь, что мой отец сделал со мной в тот день?

Его руки сжались в кулаки, бронзовые кандалы с противным скрежетом проехались по известняковому полу. Всё его тело дрожало, а цепь на шее тихо звенела.

— Он избил меня так, что я не мог стоять на ногах. Плевал в меня. Говорил, что я не лучше грязи под его сандалиями. Сказал, что я опозорил имя Лорианов.

Он дышал короткими, рваными вдохами.

— Я уже был сломлен, Лазарус. Уже, блядь, был сломлен.