Солнечный свет медленно скользил по моей коже, открывая правду, которую я носил на себе всю жизнь. Шрамы. Одни — тонкие, словно след от клинка. Другие — толстые и рваные, как воспоминание о цепях. Бледные рубцы пересекали мою спину. Старые ожоги так до конца и не исчезли.

Вся моя жизнь была вырезана на моей плоти.

Они смотрели.

И я позволял им.

Пусть увидят, в каком доме вырос сын лорда. Пусть увидят то, чего не смогло скрыть богатство.

Потому что пока другие видели прославленное имя Лорианов, я помнил железо. Холодные залы. Синяки, расцветавшие каждую ночь, словно цветы. Этот особняк никогда не был домом.

Он был гробницей с шёлковыми занавесями.

И каждый шрам на моём теле был историей, которую мой отец написал собственными руками.

Пусть смотрят.

Пусть смеются.

Я не сломаюсь.

Не ради них.

Рядом со мной Лазарус стоял прямо.

Молчал.

Обнажённый по пояс.

Но не сломленный.

Ветер трепал его волосы, и на мгновение он показался мне высеченным из того же камня, что и стены, державшие нас в плену.

Нас потащили через двор к дальнему углу, где появились двое стражников, тащивших между собой жаровню. Угли внутри пульсировали, словно живое сердце. Они поставили её в центре арены, и багровое свечение окрасило их лица, пока волны жара расходились по всему двору. Этот свет высветил заключённых, собравшихся наверху, — шрамы, пересекавшие их рёбра и животы, старые ожоги, почерневшие, словно обугленная кожа.

И тогда появился он.

Мужчина в одеяниях цвета тлеющих углей начал спускаться по лестнице в яму. Ткань переливалась, словно расплавленный металл. Каждый его шаг был размеренным, бесшумным, выверенным. Казалось, сам мир двигался вокруг него.

И по мере того как он спускался, заключённые замолкали. Один за другим они опускали головы, отводя взгляды к земле. Даже стражники выпрямились, и их жестокость словно съёжилась под его тенью.

У меня перехватило дыхание.

Его лицо скрывала почерневшая маска, выполненная в форме оскалившегося шакала. Металлическая пасть навеки застыла полуоткрытой, будто принюхиваясь к воздуху. Глаз не было видно.

Ни единого звука.

У его бедра висел жезл из бронзы и обсидиана, извивавшийся, словно змея. Он остановился возле жаровни и, не сказав ни слова, опустил жезл в раскалённые угли. Металл зашипел. Воздух наполнился шипением раскалённого металла и запахом старой плоти.

Он ждал, пока оружие раскалится. Цвет металла менялся — от тускло-оранжевого до ослепительно белого, пока жезл не стал похож на осколок, вырванный из самого солнца.

— Владыка Пламени, — прошептал один из стражников, и в его голосе благоговение переплеталось со страхом.

Холод пробежал по моему позвоночнику. Воздух стал слишком густым, чтобы им можно было дышать.

— На колени! — рявкнул другой стражник.

Я замешкался.

Чьи-то руки с силой ударили меня между лопаток, швыряя вниз. Колени с глухим ударом врезались в утрамбованную землю, раздирая кожу. Мои запястья, всё ещё скованные цепями, дёрнули назад так сильно, что спина выгнулась, а грудь подалась вперёд. Железо впилось в плоть, выступила кровь.

Я повернул голову.

Рядом на коленях стоял Лазарус. Челюсти были крепко сжаты, тело напряжено под натяжением цепи. Его лицо застыло в упрямом неповиновении.

Но его глаза…

В них бушевали буря и огонь.

— Кто хочет быть первым? — спросил Владыка Пламени.

Его голос был низким, ровным.

Словно само пламя обрело голос.

— Он, — сразу ответил Каратель, указывая на меня.

Владыка Пламени слегка склонил голову — медленно, размеренно.

Затем шагнул вперёд, схватил меня за шею сзади и потащил в центр круга, словно я ничего не весил.

— Держите ему руки, — приказал он.

Двое стражников тут же подчинились. Их руки сомкнулись на моих плечах, словно железные тиски. Они широко развели мои руки в стороны, обращая меня к огню. Цепи загремели. Жар от жаровни лизнул мою обнажённую кожу.

Владыка Пламени повернулся ко мне.

Солнечный свет упал на резкие очертания его маски шакала, и бронзовая челюсть вспыхнула так, будто улыбалась.

— Думаешь, ты мужчина? — спросил он, поднимая клеймо из углей.

Жезл раскалился добела. Металл пульсировал, словно живое сердце. Жар искажал воздух между нами, изгибая его и ломая.

— Докажи.

На обсидиановом краю плясали раскалённые искры, извиваясь, словно светлячки, отчаянно пытавшиеся вырваться на свободу.

Он подошёл ближе.

Медленно.

Методично.

Позволяя жару говорить первым.

Он накатывал на меня волнами, обжигая сам воздух. Пот стекал по позвоночнику, разъедая открытые раны, оставленные кандалами.

Я рванулся, пытаясь вырваться из хватки стражников.

Но они держали крепко.

Безжалостно.

Наручные цепи впились в запястья ещё глубже.

Запах раскалённого металла заполнил мои лёгкие.