И в следующее мгновение жар коснулся моего плеча.

Агония взревела внутри меня.

Клеймо с шипением, похожим на змеиное, впилось в плоть. Кожа вздулась в тот же миг, покрываясь волдырями и лопаясь там, где кровь встретилась с огнём. Двор наполнился запахом горелого мяса — густым, жирным, удушающим.

Эта боль была больше, чем просто боль.

Её нельзя было вытерпеть.

Её можно было только пережить.

Она пронзила меня, словно молния, прошла через каждую мышцу, каждую кость, выжигая клеймо не только на моём теле…

Но и гораздо глубже.

Я слышал собственный крик.

Но он уже не был человеческим.

Жезл вдавился глубже. Достаточно долго, чтобы клеймо навсегда осталось на коже, чтобы плоть почернела и начала скручиваться. Стражники даже не дрогнули. Их руки были неподвижны, словно камень.

Когда Владыка Пламени наконец отнял клеймо, я почувствовал запах собственной сгорающей плоти.

Мир сузился до жара.

Крови.

И тишины.

Это был не просто знак.

Это было проклятие.

Рана, выжженная не только бронзой и огнём, но и каждым словом, которое отец когда-либо выплёвывал мне в лицо. Каждым осуждением. Каждым ударом разочарования, которое формировало меня задолго до того, как я оказался в этом месте.

Это было его последнее благословение.

Клеймо, соответствующее тем, что он уже оставил на моей душе.

Теперь оно останется со мной навсегда.

И вдруг…

Я больше не был в Дредхолде.

Я вообще больше не был в Угарите.

Мне снова было тринадцать.

Вокруг меня поднялись стены его покоев — позолоченной гробницы, которую он называл домом. Шёлковые занавеси, покрытые пылью. Воздух был густым от благовоний и чего-то куда более ужасающего.

Страха.

Я стоял, дрожа. Туника была сорвана с моей спины, а свежие рубцы от плети уже вздувались на коже. Я дышал коротко и поверхностно. Колени предательски дрожали.

А он стоял надо мной.

Не как человек.

Как воплощённый приговор.

— Думаешь, ты мужчина, мальчишка? — спросил он. В его голосе звучала та самая интонация, которую он приберегал для своих нравоучений — лезвие, заточенное о разочарование.

— Простите, отец, — прошептал я. Горло саднило. — Я не хотел вас подвести.

Он коротко, холодно рассмеялся.

Такой смех калечил сильнее любого крика.

— Простить?

Он схватил меня за руку. Его пальцы сомкнулись, словно тиски, и потащили к очагу. Я помнил холод известнякового пола под босыми ногами.

Это было последнее проявление милосердия в той комнате.

— Извинения не исправляют слабость, — прошипел он. — Извинения не делают тебя достойным.

Он протянул руку к углям. Их треск заглушил звук моего дыхания. Когда он повернулся ко мне, в его руке пылал раскалённый докрасна символ Дома Лорианов — ярость, принявшая форму.

— Думаешь, Угарит проявит к тебе милосердие? — сказал он. — Это королевство выковано кровью и огнём. Оно заклеймит тебя… если ты не заклеймишь его первым.

Я попытался вырваться. Пятка соскользнула по камню.

— Пожалуйста, отец… пожалуйста…

Раскалённое железо коснулось моей плоти.

Звук, который вырвался из меня, уже не принадлежал человеку. Он разорвал меня изнутри и заполнил всю комнату, так что даже благовония, казалось, дрогнули. Запах горелой кожи заглушил всё остальное.

Это была не просто боль.

Это было превращение.

Переписывание того, кем я был, выжженное сквозь кости, кровь и имя.

Он даже не дрогнул.

Он никогда не вздрагивал.

— Запомни это, — сказал он. — Боль — единственный язык, который понимает этот мир. Единственное, что делает мужчину настоящим.

Я рухнул к его ногам, рыдая на гладком известняковом полу.

Он смотрел на меня сверху вниз так, будто я был недостоин даже пола, на котором лежал.

— Когда перестанешь быть слабым, — сказал он усталым, ровным голосом, — тогда, возможно, заслужишь носить моё имя.

Когда мир вернулся, он возвращался по частям.

Сначала звук.

Потом боль.

Я стоял на коленях во дворе Дредхолда, с хрипом втягивая воздух. Запах моей обожжённой плоти всё ещё висел в ветре. Воздух дрожал от жара, пропитанный пеплом и морской солью. Кожа продолжала гореть там, где меня коснулось клеймо, а рана пульсировала собственной жизнью.

Владыка Пламени уже ушёл.

Но его присутствие всё ещё оставалось.

Шипение остывающего металла.

Шипение моей собственной крови.

И вдруг сквозь этот туман прорезался приказ.

— Следующего!

Эти слова ударили сильнее самого клейма.

Лазарус.

— Держите его! — рявкнул кто-то.

Я попытался пошевелиться — руками, ногами, — но они меня не слушались, дрожа от боли и пережитого потрясения. Голос сорвался сухим, надтреснутым, почти нечеловеческим шёпотом.

— Оставьте его, — прохрипел я. — Пожалуйста…

Никто не слушал.