Он сдавливал своей тяжестью, заползал под кожу, пробирался всё глубже, пока я перестал понимать, где заканчивается он и начинаюсь я.

И я позволил ему забрать меня.

Сопротивляться было только хуже. Сопротивление означало верить, что ещё осталось хоть что-то, что можно спасти. А надежде не было места в этой гробнице.

Я свернулся ещё сильнее, пока мне не стало казаться, что я вот-вот исчезну сам в себе. Змей, пожирающий собственный хвост. Если я стану достаточно маленьким, возможно, просто исчезну. Возможно, боги — если они ещё смотрят так глубоко вниз — забудут, что я вообще существовал.

Наша камера не была комнатой. Это была полость в чреве Угарита, высеченная не мастерством, а жестокостью. Воздух смердел сырой известняковой породой, старой кровью и плотью, которой слишком долго не позволяли обрести покой. Стены были грубо вытесаны, словно их вырубали в спешке и ненависти, а их рваные края покрывала влага, капавшая вниз, как часы, которые никогда не перестают отсчитывать время.

Камень дышал.

Потом.

Горем.

Чем-то более древним, чем и то, и другое.

Бронзовые кандалы впивались в мои запястья, лодыжки и шею, натирая кожу, и без того содранную до мяса. Металл был древним — позеленевшим от времени, покрытым следами бесчисленных рук. Я поймал себя на мысли о том, кто их выковал. Какой-нибудь кузнец, живший много веков назад, обливался потом у своей наковальни в отблесках храмового огня, веря, что его работа будет служить богам.

Теперь его работа служила проклятию.

Божественное ремесло, превратившееся в цепи.

Воздух здесь никогда не двигался. Он тяжёлым грузом лежал в лёгких. Каждый вдох отдавал медью, гниением, мочой, въевшейся в камень, и кровью, вбитой в пыль. Этот запах не позволял нам забыть, где мы находились и кем стали.

Единственным, что здесь могло вырваться наружу, был звук.

Стоны умирающих. Шёпот сломленных. Капающая вода отсчитывала часы тех, кто давно перестал следить за временем. Иногда по коридору прокатывался чей-то всхлип — тихий, едва слышный, словно призрак заново учился дышать.

Я пытался не слышать этого. Представить себе другое место.

Но Дредхолд не позволял сбежать.

Даже в собственных мыслях.

Его эхо цеплялось за тебя.

Оно заползало под кожу, устраивало там гнездо и продолжало шептать до тех пор, пока собственные мысли переставали казаться твоими.

И когда наконец наступала тишина, ты понимал, что это вовсе не милосердие.

Лишь когда нас отправили ещё глубже — в пещеры, — всё изменилось.

Там звук превратился в работу.

Звон бронзы о камень.

Хрип скованных цепями тел.

Скрежет железа, шипение дыхания сквозь стиснутые зубы — снова и снова, час за часом, пока уши не забывали, что такое тишина, а мысли не высыхали, словно пыль.

И под всем этим земля тихо стонала — низко, непрерывно, и этот стон поднимался сквозь камень.

Казалось, сам Угарит устал нас держать.

Будто город хотел погрузиться под землю, похоронить нас так глубоко, чтобы ни один бог уже не смог найти то, что от нас осталось.

С тех пор как нас заклеймили, прошло уже несколько дней, но плечо всё ещё горело так, словно раскалённое железо только что от него отняли. Плоть пульсировала от жара, а боль медленно пробиралась всё глубже, к самой кости.

Напротив меня, прислонившись спиной к стене и опустив голову, молча сидел Сальваторе. Мы не разговаривали с того дня, как Дредхолд украл у нас слова, оставив каждого наедине с собственной болью.

Единственным звуком был звон цепи между нами, когда кто-то из нас шевелился.

Я тосковал по Амаре. Эта тоска накатывала волнами, настолько острая, что каждый вдох казался предательством. Но больше всего меня преследовало не её лицо.

А лицо моей матери.

В тот день я не хотел терять над собой контроль. Я вернулся с войны с одним-единственным вопросом, который жёг меня изнутри: кто был моим отцом? Она отказалась отвечать. Я был зол, ранен, устал жить под гнётом лжи, устал принимать историю, которую мне никогда не позволяли подвергать сомнению.

Когда она снова отказалась говорить, я напомнил ей о её прошлом.

И этим уничтожил её.

Выражение её глаз в тот момент, когда я произнёс те слова, будет преследовать меня до самой смерти.

Тем утром она молча ушла. Когда позже вернулась, заперлась в своей комнате. Я сказал себе, что дам ей время, что попрошу прощения, когда она будет готова меня выслушать.

Но боги так и не дали мне этого шанса.

В следующий раз, когда я увидел её, она была мертва. Её кровь пропитала глиняный пол, словно сама земля пыталась удержать её.

И мне предстояло жить с мыслью, что последние слова, которые я сказал ей, были жестокими. Что сын, которого она запомнила перед смертью, уже не был тем мальчиком, которого она вырастила.