Он исцелял их от надежды.

Я почувствовал вкус крови на языке. Свет факелов мерцал на ней, превращая красное в чёрное.

Мы не выберемся отсюда живыми.

Я повернул голову. В нескольких шагах от меня на коленях стоял Лазарус. Запястья связаны, цепи тяжело свисали между нами. Его кулаки были сжаты, челюсть напряжена.

Но глаза ломались.

— Мы невиновны, — сказал он. Голос дрожал, но оставался отчётливым. — Вы приговариваете к смерти двух невиновных.

Стражник усмехнулся, уже уходя прочь.

— Здесь не имеет значения, виновен ты или нет, — сказал он. — Значение имеют только те, кто проживёт достаточно долго.

Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, словно петле.

А затем с жестокой улыбкой произнёс:

— Добро пожаловать в Дредхолд.

Что-то внутри меня сорвалось.

Я рванулся вперёд. Ярость неслась по каждой вене, слишком горячая, чтобы думать. Я бросил всё своё тело в атаку, опустив голову и готовясь врезаться черепом Карателю в живот, почувствовать, как наконец сломается хоть что-то, кроме меня.

Он даже не пошевелился.

Одна огромная рука метнулась вперёд и поймала меня за голову прямо на бегу. Его пальцы сомкнулись на моём черепе, словно тиски. На одно мгновение я перестал дышать.

Потом он отбросил меня в сторону так, будто я ничего не весил.

Камень встретился с кожей. Удар содрал плоть с руки, оставив на полу кровавый след. Боль была острой.

Но то, что ждало потом, было хуже.

Здесь не было Амары, чтобы перевязать рану.

Не было её ласковых рук.

Не было её тихих молитв.

Здесь раны будут гноиться. Гниль будет заползать под кожу, жар разольётся по костям, а смерть придёт тихо и влажно, в темноте.

Я умру здесь.

Отмеченный богом смерти.

И, может быть…

Только может быть…

Это и станет милосердием.

Голос моего отца поднялся из воспоминаний — холодный, безупречный, эхом отдаваясь у меня в голове, словно проклятие, высеченное в этих стенах.

Ты — ничтожество. Всегда им был. И ты это заслужил.

И впервые в жизни я ему поверил.

Голос Карателя нарушил тишину — глубокий, раскатистый.

— Идёт Владыка Пламени, — произнёс он. — Он проведёт ваше первое посвящение.

Он повернулся ко мне, и на его лице расплылась ухмылка. В свете огня зубы казались жёлтыми, а глаза блестели чем-то, почти похожим на голод.

— Ты будешь первым.

Владыка Пламени.

Даже само это имя звучало как приговор.

Мы с Лазарусом встретились взглядами — солдаты, выкованные войной, и вдруг снова ставшие детьми перед каким-то древним богом.

Ни слова.

Одного взгляда было достаточно.

Что, во имя богов, нам уготовили?

Стражники рывком подняли нас на ноги. Цепи впились в запястья, пока нас тащили к воротам. Бронзовые створки с тяжёлым стоном распахнулись, выпуская поток солнечного света, ударившего нам в глаза. На мгновение вокруг остались только ослепительное сияние, пыль…

И тюремный двор.

Под ногами была плотно утрамбованная земля, усыпанная старой соломой и засохшей кровью. По двору тянулись деревянные столбы, потемневшие от времени и постоянного использования. С них свисали верёвки, похожие на мёртвые лозы. Всё вокруг пропиталось запахом человеческой плоти и пота. Несколько заключённых работали под надзором стражников — таскали камни, вычищали выгребные ямы. От их тел остались почти одни кости и жилы.

Нас прогнали мимо них, словно скот.

Толчок между лопаток.

Удар палкой.

И мы, спотыкаясь, пересекли двор, направляясь к огромным бронзовым воротам впереди. За ними нас ждало чрево Дредхолда — место, которое пожирало надежду и выплёвывало пустоту.

Воздух снаружи смердел всем, чего боится живой человек: потом, кровью, гниением и кислым запахом мочи. Он пах старыми ранами. Пах дыханием людей, которые уже давно перестали молить о пощаде.

Заключённые повернули к нам свои осунувшиеся лица. Сквозь свободную льняную одежду проступали рёбра. Кожа туго обтягивала кости. Их глаза были дикими и пустыми — волки, научившиеся ждать и смаковать страх свежего мяса. Они наблюдали, ожидая первого спотыкания, первого хруста, первой тёмной капли крови.

— Раздеть их, — рявкнул стражник со шрамом.

Я замер.

На одно мгновение я не смог пошевелиться.

Не от стыда.

А потому что знал, что будет дальше.

— Что? — Мой голос царапал горло, сухое, как пыль.

— Ты меня слышал. — Голос стражника хлестнул, словно плеть. — Раздевайся.

Стражники сорвали с нас лохмотья и стащили с ног сандалии. Холод обжёг кожу, впиваясь сквозь пот и грязь. Моё тело невольно вздрогнуло. Жар тюремных жаровен лизал мою кожу, но не мог остановить унижение, медленно ползшее вверх по позвоночнику.

Я сжал кулаки и встретил их взгляды.

— Ну же, — тихо и ровно сказал я. — Смотрите.

Они смотрели.