Он произнёс это так, словно вбивал последний гвоздь в крышку гроба.

И что-то внутри меня оборвалось.

— Это пиздёж! — выкрикнул я, чувствуя, как слова обжигают горло. — Я никого не убивал! У моего отца были враги. Настоящие враги. Он был безжалостным, и его ненавидела половина королевства. Это мог сделать кто угодно!

— А Хелена? — спросил стражник, подходя ближе. Его голос сочился насмешкой. — У неё тоже были враги? И у её любовников? Очень удобно, не находишь? Все мертвы, кроме тебя.

Он наклонился ко мне. Его дыхание было кислым.

— Ты хватаешься за тени, дурак. И если не будешь осторожен… они тебя задушат.

Рядом снова загремели цепи. Голос Лазаруса прорезал повисшее напряжение, хриплый от отчаяния.

— Сальваторе, перестань, — сказал он. Голос звучал ровно, но под ним скрывался страх. — Ты только даёшь им то, чего они хотят.

Но я уже не мог остановиться.

Я повернул к нему голову, цепь между нами натянулась, впившись мне в шею.

— Они нас подставили! — выкрикнул я. Слова вырывались из меня, словно вместе с плотью. — Всё это — грёбаная подстава!

Один из стражников шагнул вперёд. Его движения были отточенными, почти скучающими.

Эфес его меча врезался мне в челюсть.

Мир резко качнулся в сторону. Моё тело согнулось, цепи с громким лязгом ударились друг о друга, и этот звук прокатился по залу, словно раскат грома в гробнице.

Боль взорвалась у меня за глазами.

Белая.

Обжигающая.

Бесконечная.

В голове зазвенело.

Рот наполнился кровью.

Но всё это было ничем по сравнению с той пустотой, которая разверзлась у меня в груди.

Та боль не заставляла истекать кровью.

Она пожирала.

— Вы не понимаете… мой отец способен на такое! Он инсценировал бы собственную смерть, лишь бы уничтожить меня, лишь бы доказать, что я — ничто! Покажите мне его тело! Покажите, что он, блядь, действительно мёртв! — прохрипел я, сплёвывая кровь на каменный пол.

Я заставил себя подняться. Всё тело дрожало. Цепи загремели, словно погребальный звон.

Рука стражника снова легла на рукоять меча, а губы искривились в презрительной усмешке.

— Уймись, заключённый.

— Отпустите нас! — закричал я, срывая голос. — Это не мы!

— Сальваторе! — крикнул Лазарус. Его голос был хриплым, отчаянным, таким же скованным цепями, как и я. — Перестань! Прошу, перестань! Ты делаешь только хуже!

Голос Лазаруса стал тише.

А потом исчез.

Словно факел, который погасили у меня за спиной.

Ярость заполнила меня целиком, не оставив места больше ни для чего. Она стала тяжестью у меня во рту, горном в груди, барабанным боем в голове.

Громче здравого смысла.

Громче боли.

Единственным, что казалось настоящим.

— Вы нас подставили! — проревел я, и мои слова эхом ударились о базальтовые стены. — От всего этого несёт манипуляцией!

На этот раз стражник не стал ждать. Его кулак ударил без раздумий — грубое, безжалостное орудие этого места.

Он врезался мне в челюсть, и мир взорвался.

Я рухнул на каменный пол ещё тяжелее, чем в прошлый раз. За глазами вспыхнул огонь. Рот наполнился горячей кровью с металлическим привкусом, а голова загудела так, будто по ней ударили кузнечным молотом. Я лежал, чувствуя, как горят лёгкие, как звенит в ушах, а подо мной оставался всё тот же холодный, равнодушный камень.

Надо мной возвышался стражник. В свете факелов его силуэт казался рваным, а пахло от него дымом, потом и застарелой жестокостью. Он наклонился так близко, что его дыхание отдавало помоями.

— Ты никогда не выйдешь отсюда, Лориан, — сказал он ровным, тяжёлым голосом. — Единственный способ выбраться из Дредхолда…

Он наклонился ещё ближе.

— …это убить самого тюремщика. Морграта Северена.

Он выпрямился. В уголке его рта повисла слюна.

— И позволь сказать тебе кое-что: этого никогда не случится. Ты и твой дружок, вы умрёте здесь. Медленно.

Эти слова рухнули в меня и осели тяжёлым камнем. Боль в челюсти притупилась, превратившись в холодную и грызущую, пока его слова укоренялись у меня в груди.

Морграт Северен.

Само это имя было тяжестью.

Шёпотом, который люди боялись произносить вслух, так же как говорят о болезни или богохульстве. Впервые я услышал его ещё ребёнком — его шептали у домашнего очага, пугая непослушных детей. Тогда это была всего лишь история.

Дым.

Суеверие.

Сказка, которой удерживали мальчишек от ночных прогулок слишком далеко от дома.

Но эти истории были милосерднее правды.

Теперь это имя обрело форму.

Голод.

Сердцебиение.

Даже мой отец, который не боялся ничего живого, понижал голос, когда произносили это имя. Будто стоило сказать его слишком громко — и этот человек сам явится.

Обещание стражника перестало быть угрозой.

Оно стало уверенностью.

Дредхолд не отпускал людей.

Он пожирал их.