И когда Лазарус вернулся — когда его тени проскользнули в мою темницу, а его голос разорвал тьму, — я понял одну истину, в которой никогда не признался бы вслух.

Я скучал по нему.

Даже по его сдержанности.

Даже по этому его праведному спокойствию, которое я презирал.

Даже по его проклятому состраданию, которого я никогда не мог понять.

И теперь он вернулся ко мне.

Не чтобы простить.

Не чтобы помириться.

А чтобы заключить сделку.

Чтобы создать нечто большее, чем каждый из нас по отдельности. Разорвать саму ткань времени и создать оружие, которого этот мир ещё никогда не видел.

Это изменит нас обоих.

Он думал, что это спасёт Угарит.

Но я знал лучше.

Это был мой второй шанс.

Не на милосердие.

Не на искупление.

На созидание.

Фолиант действительно дал нам дверь.

Через неё я вырву проклятие Северена из своей плоти.

Через неё я уничтожу то, что было сделано со мной.

Через неё я наконец создам жизнь — нечто, что будет дышать, нечто, что назовёт меня отцом настоящим голосом, а не шёпотом.

И если ценой станет весь мир, значит, так тому и быть.

Лазарус стоял перед раскрытым Фолиантом, положив руку на пергамент, его лицо освещало адское сияние страниц. Этот свет подчёркивал резкие черты его лица, окрашивая их огнём и тенью, — и на одно мимолётное мгновение я почти увидел того мальчишку, которого когда-то называл братом, ещё до того, как мир и его тьма превратили нас обоих в чудовищ.

— Что там написано? — спросил я, хотя уже чувствовал, как ответ ползёт по моим венам.

Он не ответил.

Вместо него заговорили голоса.

Тени хлынули из Фолианта клубами дыма и чернил, и сотни шепчущих глоток заговорили как одна. Их слова заполнили комнату, проникая в самый костный мозг.

— Чтобы создать путешественника во времени, солнце и луна должны сойтись, — произнесли они. — Их огонь и тень должны стать единым целым. Только тогда откроется река.

Факелы задрожали, их пламя вытянулось в тонкие чёрные языки.

— Когда небеса потемнеют, когда день умрёт, уступив место ночи, именно тогда путешественник сделает свой первый вдох. Но миру придётся ждать. Один год. Один полный цикл звёзд. Солнце и луна должны столкнуться, а созвездия — стать свидетелями.

Челюсти Лазаруса сжались.

— Год? — Его голос дрогнул. — Угарит столько не продержится.

Тени зашипели, и их смех был тихим и беспощадным.

— Небеса нельзя торопить. Вы должны ждать. И вы должны кормить нас.

Страницы пошли рябью; прямо у нас на глазах чернила растеклись, складываясь в новые строки, светившиеся так, словно их вырезали невидимые руки.

— Один год кормления, — произнесли они. — Один год боли и воспоминаний. Мы должны испить то, что когда-то вкусили и утратили боги. Без этого небеса останутся закрытыми.

Рука Лазаруса сжалась в кулак.

— Как?

Ответ пришёл в виде вздоха, от которого содрогнулись стены.

— Вы будете собирать эмоции как подношение, — ответили голоса. — Не плоть. Не кровь. Воспоминания. Вы будете собирать чувства, от которых смертные дрожат, — детский смех, слёзы матерей, гнев отцов, скорбь утраты, боль любви. Вы соберёте их все.

Эти слова вплавились в страницу, словно заклинание, выжженное на плоти.

— Каждая пойманная вами эмоция должна быть запечатана в стекле. Каждая радость, каждая агония, каждое мгновение невинности и гибели — сохраните их. Запечатайте их солью и тенью. Когда наступит затмение, вы поставите эти сосуды перед нами на суд. Если воспоминания окажутся чистыми, если связь между вами будет целостной, мы примем это подношение.

Дым закрутился, а шёпот стал острее.

— Но если ваша связь окажется расколотой — если доверие, которое когда-то вас объединяло, останется разрушенным, — мы отвергнем подношение. Река обернётся против вас, и весь этот год кормления превратится лишь в пепел.

Лазарус сделал шаг назад, резко втянув воздух в застывшей тишине.

— Нет. Это не то, о чём я просил.

Тени извивались, а их смех скользил по комнате, словно змеи.

— Вы не можете выбирать форму жертвы, — прошептали они. — Только её цену.

Они закружились ещё плотнее, их очертания начали растворяться в поднимающемся дыме.

— Ваша связь должна быть выкована заново, — сказали они. — Такой, какой она была, когда вы были детьми, — до предательства, до крови. Вы должны вспомнить, что значит быть одной душой, разделённой надвое. Только через эхо вашего детства тени смогут испить. Смех. Радость. Боль. Страдание. Воссоздайте их. Проживите их. Скормите их нам.

У Лазаруса перехватило дыхание.

— Никогда больше, — сказал он.

— Тогда вы потерпите неудачу, — прошипели тени. — Река останется закрытой, а время так и останется неразорванным.