И теперь, наблюдая за этими детьми, я ощущал всю тяжесть каждой своей неудачи.

Лазарус сидел на корточках в тени на краю деревни и просто наблюдал. Сосуд покоился в его руках, и я видел, как напряглись его плечи, словно он задержал дыхание. Воздух вокруг него начал меняться — становился гуще, насыщеннее, живее.

Не было ни заклинания, ни чар.

Только чувство.

Он потянулся не руками, а чем-то гораздо более глубоким. Его взгляд смягчился, и на одно мимолётное мгновение в его глазах отразился смех.

И тогда я почувствовал это — притяжение.

Радость этих детей прошла рябью по воздуху, устремляясь к нему, проходя сквозь него. Этот смех свернулся сам в себя, затихая, пока не исчез совсем.

Деревня погрузилась в тишину.

Дети замерли на полушаге, и на их лицах промелькнуло недоумение.

Лазарус закрыл сосуд.

Стекло светилось, и внутри него всё ещё пульсировало тепло, словно затихающее сердцебиение. Лазарус держал сосуд рядом с собой, и в его глазах отражался тусклый свет, заключённый внутри.

— Первый готов, — тихо сказал он.

Я посмотрел мимо него, на детей — их смех исчез, а лица были подняты вверх в растерянности. Один из них заплакал, а другая позвала мать. Боль в моей груди разгорелась так сильно, что я возненавидел её.

— Прекрасно, правда? — тихо произнёс Лазарус. — Чистая радость. Не тронутая ничем.

Я заставил себя улыбнуться.

— Прекрасно, — сказал я, хотя это слово ощущалось на языке как пепел.

Когда мы шли обратно к прибрежным скалам, тени следовали за нами, шепча десятками голосов, проскальзывавших между нашими мыслями.

— Кормите нас. Кормите нас снова. Сначала радость, потом скорбь. Сосуды должны испить всё, чем может истекать сердце.

Ветер хлестал вокруг нас, унося их слова в ночь.

Лазарус крепко прижимал сосуд к груди, и его сияние просачивалось сквозь складки плаща.

Когда мы вернулись в дом, он поставил его на стол рядом с Фолиантом. Тени собрались вокруг него, словно мотыльки, летящие на пламя. Их гул заполнил комнату — звук, находившийся где-то между сердцебиением и рычанием.

Я стоял рядом с ним, молча глядя на то, что мы забрали.

Сосуд светился ровным, живым светом. Смех, который мы украли, всё ещё эхом отдавался у меня в голове.

Мне хотелось раздавить его.

Не как радость.

А как утрату.

Мой голос нарушил тишину.

— Ты знаешь, что сказали тени, — тихо произнёс я. — О нашей связи. Её нужно восстановить.

Он медленно повернулся ко мне.

— И ты думаешь, что это возможно?

Я стиснул челюсти.

— Это должно быть возможно.

Лазарус рассмеялся — глухо, надломленно.

— Ты думаешь, это можно просто вернуть? После всего? Думаешь, я забыл, что ты у меня отнял?

Свет факела дрожал между нами, окрашивая его лицо янтарём и тенью.

— Ты отнял у меня всё. Амару. Мою мать. Мою жизнь. Ты заковал меня во тьме и забрал с собой в Дредхолд. Чтобы исправить то, что было разрушено, потребуется нечто большее, чем сосуд со смехом.

Я выдержал его взгляд, не дрогнув.

— Тогда нам придётся с чего-то начать.

Голос Лазаруса сорвался, едва сдерживая бушевавшую внутри ярость.

— Ты думаешь, всё так просто? Думаешь, я могу просто… забыть? Притвориться, будто ты не разорвал мою жизнь на части?

Его тени задрожали на стене — рваные, беспокойные.

— Ты уничтожил всё, Сальваторе. Ты заставил меня похоронить её. Ты заставил меня похоронить нас.

Я сделал шаг ближе, и пол глухо застонал под моим весом.

— И всё же мы здесь, — тихо сказал я. — Ты вытащил меня из моей темницы. Я нужен тебе.

— Потому что у меня нет выбора! — выкрикнул он.

Факел выбросил сноп искр; свет между нами исказился. Сосуд на столе задрожал, а его сияние потускнело, словно он тоже ощущал это напряжение.

Долгое мгновение не было ничего, кроме звука нашего дыхания — и голодного шипения теней, ползущих по стропилам.

Лазарус отвернул голову, отказываясь смотреть на меня.

— Я не могу, — прошептал он. — Пока нет.

Сияние внутри сосуда снова дрогнуло, озаряя наши лица одним и тем же тусклым светом.

И тогда я увидел это — скорбь в его глазах, погребённую под яростью, — воспоминание о мальчике, который однажды спас меня от отцовского кнута.

И на одно краткое мгновение мне захотелось сказать ему, что я тоже помню.

Но я не сказал.

Я протянул руку и кончиками пальцев коснулся поверхности сосуда. Его тепло обожгло мою кожу.

— Тебе не обязательно прощать меня, — сказал я. — Тебе нужно лишь оставить меня рядом достаточно долго, чтобы закончить это.

Он не ответил.

Свет факела погас. Тени поглотили стены, потолок и пол, оставив лишь нас двоих и сияние сосуда.

И в этом хрупком свете я понял то, чего раньше не понимал.

Теням была нужна не только наша сила.

Им была нужна наша боль.