— Они не просто забрали любовь, Лазарус. Сначала они позволили мне почувствовать её. Полностью. Это тепло, этот голод, эту боль, которая сжигает всё остальное. Это было самое прекрасное чувство, которое я когда-либо испытывал. А потом они заставили меня выбирать — либо быть любимым вечно тобой, Амарой, Хеленой, даже моим отцом… либо навсегда отказаться от любви и пройти Вознесение.

Он замолчал, и его голос стал тихим, надломленным.

— Я выбрал силу. Я думал, что смогу спасти свою мать из её Фолианта. Думал, что смогу использовать то, что они мне дали, чтобы всё исправить. Но в тот миг, когда я сделал свой выбор, тени начали вырывать из меня любовь — кусок за куском, пока внутри не осталось лишь пустота.

Он снова рассмеялся, но смех оборвался на полпути.

— Я перепробовал всё, чтобы снова почувствовать её. Я был и с мужчинами, и с женщинами, дарил им наслаждение, вытягивал из них экстаз, боль — всё. Но любовь… её больше нет. Её вырвали из меня.

Его голос дрогнул — непривычно, надломленно.

— А потом твой отец… Северен.

Он замолчал, его голос стал тихим, дрожащим.

— Он проклял меня. Сделал так, чтобы у меня никогда не было детей.

В полумраке его глаза пылали — пустые, но всё ещё полные вызова.

— Тени сказали мне, что настоящая любовь позволит мне снова чувствовать — настоящая любовь, не похоть, не голод. Они сказали, что прикосновение чего-то по-настоящему моего, чего-то, рождённого от меня, вернёт мне это тепло.

Он коротко рассмеялся — этот смех был слишком надломленным, чтобы звучать жестоко.

— Поэтому я пытался. Я искал её через созидание, через кровь. Я думал, что ребёнок сможет заполнить эту пустоту. Думал, если я возьму на руки жизнь, которая принадлежит мне, это сделает меня целым.

Его взгляд опустился к земле.

— Но проклятие Северена до сих пор тяготеет надо мной. Сколько бы людей я ни укладывал в свою постель, сколько бы теней ни кормил наслаждением, ни один из них так и не понёс моего ребёнка. Ни один.

Он поднял голову, и теперь его голос дрожал, лишённый всякого высокомерия.

— Я никогда не стану отцом. Никогда не узнаю такой любви. Никогда больше не смогу её почувствовать.

Ветер протяжно завыл среди прибрежных скал.

Я ничего не ответил. Я не знал, от чего ему пришлось отказаться. И не хотел знать.

Но даже теперь, когда я это узнал, кровь, пролитая между нами, никуда не исчезла.

Мы молча дошли до дома. Дверь застонала, когда я открыл её, и знакомый гул сосудов наполнил воздух — каждый из них пульсировал своим светом: золотым, синим и красным, дыша, словно три хрупких сердца.

Сальваторе поставил новый сосуд рядом с остальными. Его сияние слилось с их светом, разливаясь по стенам потоками расплавленного цвета.

Он повернулся ко мне.

— Я знаю, что ты ненавидишь меня, — сказал он. — И должен. Я это заслужил. Но я благодарен за то, что когда-то ты был рядом со мной — до всего этого. До цепей. Наша дружба… она что-то значила. Я благодарен за всё, что у нас было. За Амару.

Я смотрел в пол.

— И всё же ты убил её.

Он выдержал мой взгляд, не дрогнув.

— Потому что я любил тебя, — сказал он, и эти слова прозвучали обнажённо. — А ты никогда не видел во мне никого, кроме друга, которого однажды спас. Вместо меня ты выбрал её. Она выбрала тебя. А я… не смог этого вынести.

Его голос дрогнул, и на одно короткое мгновение он совсем не был похож на чудовище.

— Ты думаешь, что тени сделали меня жестоким, — тихо сказал он. — Но я был сломлен задолго до этого.

Тишина сгустилась вокруг нас. Сосуды мягко пульсировали, их свет мерцал на его лице, окрашивая его кровью и золотом.

Он рассказал о своём проклятии — о любви, вырванной из него, о пустоте, пришедшей ей на смену, — но он не знал, что потерял я в тот день, когда прошёл Вознесение.

Я повернулся к нему, мой голос был хриплым от многих лет сдержанности.

— Когда я вошёл в Яму, — сказал я, — теням не нужна была ни любовь, ни кровь. Им нужна была моя невинность.

Воспоминание когтями поднялось к самому горлу — смрад дыма, вкус пепла, эхо моего собственного дыхания в той бесконечной тьме.

— Они показали мне мальчика, которым я когда-то был, — продолжил я. — Маленького. Испуганного. Всё ещё верившего, что мир может быть добрым. А потом велели мне убить его. Мальчик умолял меня не делать этого, — тихо сказал я. — Он говорил, что мы всё ещё можем остаться хорошими, что нам не обязательно становиться такими. Но мне нужно было спасти Амару, и нам нужно было уничтожить Северена.

Мой голос сорвался.

— Поэтому я убил его. Я сомкнул руки на его шее и свернул её. Звук этого хруста никогда не покидал меня.

Сосуды ярко вспыхнули один раз, цветом старого огня.

Выражение лица Сальваторе изменилось — в нём мелькнуло что-то человеческое. Возможно, потрясение. Или скорбь. Он сделал шаг ко мне.