— Это, должно быть… — Он замялся, и слова тянулись так тяжело, словно были цепями. — Это было невыносимо.

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидал. Никто никогда раньше не говорил мне этого.

— Так и было, — признался я, каждое слово болезненно царапало мне горло. — Это было страшнее всего, что я когда-либо смог бы описать.

Выражение лица Сальваторе смягчилось, тени заскользили по его лицу.

— Тогда, возможно, — тихо сказал он, — мы не настолько разные, как думали.

Мы долго стояли там — не как чудовища, не как Лорды Тени, несущие погибель, а как всё, что осталось от двух мальчишек, когда-то стоявших плечом к плечу против мира, который их ненавидел.

Рядом с нами пульсировали сосуды, а их смешавшийся свет окрашивал стены золотом и багрянцем. Шум моря внизу звучал приглушённо, словно даже океан затаил дыхание.

Впервые за долгие годы я не чувствовал, как ненависть сдавливает мне грудь.

Только глухую боль от чего-то, что однажды, возможно, сможет исцелиться.

Ночи сливались воедино, за ними тянулись дни — сначала несколько, потом дюжина, потом столько, что их уже невозможно было сосчитать. Недели созревали, превращаясь в месяцы, а море ни на миг не прекращало свой шёпот. Соль оседала на ставнях. Ветер приносил всё тот же голос теней, призывавший нас продолжать.

Каждый рассвет мы поднимались на террасу, чтобы изучать небеса, отмечая медленное движение созвездий палкой на сырой глине. Каждую ночь мы наблюдали, как луна всё ближе подходит к солнцу, как звёзды складываются в новые узоры, скрывая в своём изменчивом танце первые признаки затмения. Слова Фолианта преследовали нас в каждой начерченной линии.

Девять лун. Возможно, меньше.

Каждый наполненный сосуд приближал нас к цели, одновременно опустошая нас изнутри. Мы бродили по руинам Угарита при свете факелов, пока запах кедровой смолы и бронзы из старых литейных мастерских поднимался из самой земли. Мы нашли скорбящую мать, заворачивавшую своего ребёнка в льняную ткань возле храма; двух влюблённых, прощавшихся перед звоном колокола, созывавшего на службу; старого писца, вырезавшего имя своего сына на известняке, размягчённом солью. Мы забрали их всех — не через милосердие, а через воспоминания. Каждый раз воздух мерцал и складывался сам в себя, а эмоции проходили сквозь нас и перетекали в ожидавшие сосуды, пока тени довольно мурлыкали.

Прошло ещё несколько месяцев. Внутри дома уже были наполнены двенадцать сосудов — белые для надежды, фиолетовые для отчаяния, зелёные для зависти, серебряные для тоски; каждый дышал своим собственным оттенком, каждый гудел историями тех, у кого мы их забрали. Стены сияли их светом так ярко, что казалось, будто само море взбирается по скалам к нашему дому, отражая все эти цвета в своих тёмных волнах.

Благодаря им мы начали вспоминать, кем когда-то были, — мальчишками, бежавшими через фиговые рощи, тайком пробиравшимися в храмы, воровавшими финики и медные монеты, снова переживавшими войну, которую когда-то прошли плечом к плечу. Иногда мы говорили об Амаре, иногда нет, но её имя всё равно висело в воздухе между нами, словно запах кедра после дождя.

— Помнишь тот переулок возле кожевников? — спросил он. — Когда те мальчишки пытались утопить меня в чане?

Я едва не улыбнулся.

— Ты укусил одного из них.

— Он это заслужил.

— Ты сломал ему нос.

— А ты оттащил меня, прежде чем я успел закончить.

Он рассмеялся — тихо, хрипло, и этот смех казался почти человеческим.

— Я ненавидел тебя за это, — сказал он. — Пока не понял, что ты пытался меня спасти.

— По тебе не было заметно, что ты благодарен.

— Мне было десять. Благодарность была не тем, чему я тогда успел научиться.

Впервые за долгие десятилетия я услышал в его голосе не жестокость. Это было что-то хрупкое, словно призрак, вновь вспомнивший, каково это — дышать.

На одно короткое мгновение дом снова показался живым.

Потом этот миг прошёл.

Воспоминание о нашем смехе длилось недолго. Снаружи мир уже начал умирать.

Угарит голодал. Ячменные поля превратились в пыль, фиговые деревья почернели и высохли. Жрецы жгли кедр в храмах, пока дым не закрывал звёзды, умоляя богов послать дождь, который так и не пришёл. Воздух пах солью и пеплом. Торговцы бросали свои лавки, а солдаты уносили мёртвых к прибрежным скалам, когда в усыпальницах больше не оставалось места. Даже море изменилось — его волны стали слишком тяжёлыми, а цвет сделался тускло-красным, словно кровь, смешанная с маслом.

Мы ходили по этим улицам молча. Люди опускались на колени, когда мы проходили мимо, не из почтения, а из страха. Они видели тени, цеплявшиеся за наши пятки, и верили, что сам голод принял наш облик. Крики голодающих сопровождали нас до самой гавани; ветер поднимал их к прибрежным скалам, пока этот звук не переставал звучать у нас в ушах.