Если бы я сам мог пройти по реке времени, подумал я, если бы я мог вернуться назад…

Назад, до крови.

Назад, до Дредхолда.

До её смерти.

Эта мысль пустила во мне корни, словно болезнь. Если мы с Сальваторе сумеем создать путешественника во времени, возможно, я смогу пройти назад сквозь годы и успеть к ней раньше, чем нож. Возможно, я смогу исправить то, что он разрушил… то, что разрушил и я.

Тени зашевелились, их голоса скользнули сквозь мой разум, словно тростник под порывами ветра.

— Возможности безграничны, — прошептали они. — У реки множество устьев. Пройди по ней, и всё может быть уничтожено… или создано заново.

Их обещание заполнило тишину, словно дым. Я поднялся. Стул с резким скрежетом проехался по каменному полу, и этот звук показался особенно громким в маленькой комнате. Моё сердце тяжело ударило один раз, словно барабан.

Мои тени тут же стали беспокойными, поползли за мной по пятам, начали обвиваться вокруг рук, полные нетерпения. Они шипели в предвкушении, и их голод был живым существом.

— Наконец-то, — прошептали они. — Кровь взывает к крови. Проклятие затягивается всё сильнее. Вы ненавидите друг друга, но всё равно преклоните колени вместе.

Их голоса впивались в меня — холодные, жадные. Я проигнорировал их и направился к потайной двери за очагом.

Воздух становился холоднее, пока я спускался по лестнице. Лампа в моей руке отбрасывала золотистый свет на известняковые стены, а запах моря слабел с каждой новой ступенью.

Внизу передо мной распахнулась просторная камера. Цепи всё ещё свисали со стен — чёрное железо, покрытое рунами, влажное от соли, гудящее древней силой. Свет факела скользнул по фигуре внутри.

Сальваторе полулежал на утрамбованной земле так, словно это был трон. Его длинные ноги были вытянуты, спина опиралась о стену. Цепи заскрежетали, когда он поднял голову. Медленная улыбка поползла по его лицу. Его глаза — когда-то яркие, полные огня и властности, — теперь горели ядом, потускневшие за годы тьмы, но не погасшие.

— Ну надо же, — прохрипел он. Его голос огрубел от долгого молчания, но всё ещё резал, словно клинок. — Посмотрите-ка, кто приполз домой. Скажи мне, брат… ты наконец-то набрался смелости заточить меня в моём собственном Фолианте?

Я сделал шаг вперёд, позволяя теням собраться за моей спиной.

— Нет.

Его улыбка стала шире. Цепи загремели, когда он пошевелил руками.

— Нет? Тогда чего же хочет мой дорогой брат?

Я остановился прямо перед печатью. Мои тени извивались, шипя в пыли, жаждущие ударить. Но мой голос оставался ровным.

— Мне нужна твоя помощь.

На одно короткое мгновение воцарилась тишина.

А потом он рассмеялся — медленно, рвано, смехом, который не мог принадлежать человеку. Он растёкся по пещере, словно скрежет металла о камень, эхом отражаясь от стен, пока не показалось, что сама темница смеётся надо мной.

Тени Сальваторе зашевелились вместе с его смехом, заскользили по земле, касаясь костей, устилавших пол.

— Ах, вот как, — наконец произнёс он. Его голос был истёрт долгими годами молчания, но по-прежнему заточен жестокостью.

— Великий Лазарус вернулся. Преданный пёс королей. Скованный бог самообладания. И спустя пятнадцать лет ты стоишь передо мной и шепчешь, что нуждаешься во мне?

Его улыбка стала ещё шире.

— Ты запер меня под своим очагом, брат. Кормил меня гнилью и тишиной. Думал, что сможешь похоронить меня в своей жалости. А теперь…

Он подался вперёд, и цепи пронзительно заскрежетали в знак протеста.

— …а теперь ты сам приполз обратно. Скажи мне, каково оно на вкус? Это слово — нуждаюсь? Оно обжигает тебе язык? Твои драгоценные тени тоже отшатываются от тебя, как мои — от меня? Скажи, что тебе больно, Лазарус. Скажи, что ты ненавидишь это.

Я ничего не ответил. Его смех снова заполнил камеру — тихий, горький, бесконечный.

Этот звук был подобен буре, запертой глубоко под землёй.

Мои тени зашипели, поползли вверх по моим рукам, словно змеи, жаждущие приказа, но я удержал их.

Когда я снова заговорил, мой голос был холодным и ровным.

— Ты прав, — сказал я. — Ты мне нужен. Не твой яд. Не твоё разрушение. Только твоя тень. Только твоя сила.

На одно мгновение его улыбка дрогнула.

А затем появилась вновь — более тонкая.

Более жестокая.

— Ты изменился, брат, — пробормотал он. — Звучишь, как камень, который забыл, что такое огонь. Скажи мне… ты стал смелее? Или просто отчаялся?

— И то и другое.

Он тихо усмехнулся — звук, похожий на скрежет гравия в горле. Цепи заскребли по стене, когда он подался вперёд.

— Тогда говори. Что привело тебя сюда спустя пятнадцать лет? Какая напасть наконец сломила примерного Лазаруса настолько, что он приполз обратно в мою тьму?

Я встретил его взгляд сквозь дрожащее пламя факела. Камеру наполнял запах масла и соли.