Его лицо было высечено из камня, а его глаза были пусты — в них не осталось ничего из того, что когда-то делало его человеком. Я помнил шипение раскалённых рун, когда он запечатал меня под своим домом, помнил, как сгустился воздух в тот миг, когда мой Фолиант Теней вырвали из моих рук.

Он оставил мне лишь тишину и воспоминание о том, что я уничтожил.

Он пришёл не с любовью.

Он пришёл не с милосердием.

Он пришёл с целью — а я был его искуплением.

За этим последовали пятнадцать лет тьмы.

Пятнадцать лет без единого голоса, лишь тени глодали мои кости.

Без моего Фолианта я был ничем. Эта книга была не чернилами и кожей — она была моим костным мозгом. Она была моим дыханием. Когда её у меня отняли, моя сила умерла. Тени стали вялыми, тяжёлыми, словно змеи, погружающиеся в холодную воду.

Я снова стал человеком.

А люди — хрупкие создания.

Это изменит нас обоих.

И, возможно… только возможно… на этот раз я смогу стать чем-то большим, чем чудовище, которое он похоронил.

ГЛАВА 28

ЛАЗАРУС

 

Тусклый серый дневной свет просачивался сквозь ставни, покрытые соляными разводами.

Внутри дома на столе ждали сосуды — их тусклое сияние медленно пульсировало, словно дыхание спящего.

Три месяца — три терзающих голода.

— Следующей будет боль, — сказал Фолиант. — Эхо того, кем вы когда-то были.

Сальваторе нёс сосуд, пока мы шли по узкой дороге, пересекавшей южный квартал. Воздух был пропитан запахом соли и дыма. Тени следовали за нами, словно послушные гончие.

Мы без труда нашли то, чего они хотели.

В умирающем городе боль была повсюду.

На разрушенной площади столпились мальчишки, насмехавшиеся над другим ребёнком. Мальчик был босиком, худой, словно само воплощение голода. Те, что были старше, бросали в него камни и слова, острее ножей.

Потом из переулка выбежал ещё один мальчик — ещё меньше ростом, с лицом, перепачканным грязью, но с глазами, горевшими яростью. Он оттолкнул одного из задир и встал между ними и ребёнком, съёжившимся на земле.

Этот миг пригвоздил меня к месту.

Когда-то это были мы.

Я — мальчишка, лежащий в пыли.

Сальваторе — тот, кто встал между мной и всем миром.

Это воспоминание пронзило меня насквозь, настолько яркое, что я почти ощущал вкус пыли, слышал треск отцовского кнута, рассекавшего воздух. Тот день, когда я занял его место под ударами. Тот день, когда мы стали братьями — не по крови, а по боли.

Теперь, спустя столетия, мы снова стояли на краю этого воспоминания — чуждые самим себе.

Мальчишки дрались. Самый маленький снова получил удар в лицо и упал. Старшие рассмеялись. Тени зашевелились, голодные, почувствовав волну эмоций, расходившуюся по воздуху.

Я тоже почувствовал её — не жалость и не гнев, а саму форму этих чувств.

Их жар.

Их ритм.

У боли был собственный пульс, и я слышал, как он бился в крови того маленького мальчика.

— Сейчас, — прошептал Сальваторе.

Я слегка поднял руку. Я не произнёс ни слова. Я просто потянулся — не к мальчику, а к тому, что окружало его.

Воздух свернулся внутрь себя. Эмоции потянулись ко мне — страх избитого ребёнка, неповиновение того, кто встал на его защиту, жестокость задир, которые смеялись.

Всё это сплелось в единую нить чувств, холодным огнём прошедшую сквозь меня.

Сосуд в руках Сальваторе единожды запульсировал, и его стекло вспыхнуло красным.

Боль поймана.

Задиры разбежались. Два мальчика прижались друг к другу, дрожа.

Сальваторе запечатал сосуд.

Мы возвращались домой под кровоточащим небом.

Под луной скалы светились бледным светом, тропа была узкой и потрескавшейся от многолетних солёных ветров. Сосуд покачивался в руке Сальваторе, всё ещё светясь, а его красное сияние дышало в темноте, словно живое существо.

Долгое время никто из нас не произносил ни слова. Единственными звуками были тихий звон стеклянного сосуда и шёпот моря далеко внизу.

Потом Сальваторе нарушил тишину.

— Ты помнишь своё Вознесение? — тихо спросил он. — Яму Теней. День, когда мы перестали быть людьми.

Этот вопрос застал меня врасплох. Я не думал о том месте уже много лет. Не позволял себе думать.

Я продолжал идти.

— Это не имеет значения.

— Когда я вошёл в Яму Теней, — сказал он, — они велели мне вырвать сердце из собственной груди и навсегда отречься от любви.

Он остановился посреди тропы, его глаза потемнели на фоне моря.

— Они дали мне выбор, — сказал он. — Я мог сохранить любовь или обрести силу. Но не то и другое одновременно. Если я хотел пройти Вознесение, мне нужно было вырвать её из своего сердца и оставить позади.

Я повернулся к нему.

— И ты выбрал силу.

Он горько рассмеялся.

— Думаешь, всё было так просто? Ты не поймёшь.

Он стоял там, а его плащ трепал ветер.