Это слово вырвалось из меня хрипло, лишённое всякого здравого смысла.

Я пошатнулся, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь.

— Я не могу. Не стану. Не ценой того, чтобы преклонить колени рядом с этим чудовищем.

Невидимые руки сомкнулись на моём горле.

Пульс грохотал в висках.

Мои руки — не дрогнувшие ни на войне, ни в цепях, ни за десятилетия — теперь тряслись под тяжестью того, чего от меня требовали.

Монархи должны были узнать цену своей просьбы.

Тени сами собой собрались вокруг меня — густые и холодные, словно дым от сожжённого жертвоприношения.

Пламя в жаровне пригнулось, словно пытаясь укрыться, пока тьма разрасталась. Она обвилась вокруг меня — тяжёлая, живая, вытягивая тепло из воздуха, пока даже моё дыхание не исчезло в её глубине.

Комната начала складываться внутрь себя, а границы мира размягчились, словно влажная глина. Камень, свет и звуки растворились воедино.

А затем меня не стало — меня поглотила собственная тень.

Ночной ветер ударил мне в лицо. Внизу Ассирийское море с тихим вздохом билось о прибрежные скалы.

Впереди король и королева шли по узкой тропе к цитадели, их плащи волочились по пыли и соли.

— Ваше Величество.

Мой голос прозвучал тихо, рассекая ветер, словно лезвие бронзового клинка.

Королева Серафина ахнула, прижав руку к груди.

— О боги, Лазарус! Ты напугал меня. Казалось бы, за пятьдесят лет я должна была привыкнуть к твоим проклятым исчезновениям.

Её улыбка была едва заметной, хрупкой, словно тростник, иссохший от засухи.

— Прошу прощения, — сказал я, склоняя голову. Тени беспокойно извивались у моих ног. — Но вы должны понимать цену того, о чём просите.

Я встретился с ними взглядом.

— Чтобы создать того, кто сможет идти по реке времени… мне придётся заключить союз с Сальваторе. Мне придётся освободить его.

Самообладание королевы рассыпалось.

Её тень съёжилась и задрожала, тонкая, словно детский плач.

Она боялась не меня.

Она боялась его.

То чудовище, погребённое под чёрным камнем, — брат, которого я заточил, но так и не смог уничтожить.

Тень короля Сайруса вспыхнула, её очертания затрещали, словно огонь, пожирающий кедр.

От него волнами исходила ярость — густая, удушающая, бессильная.

Это была не ярость правителя.

Это была ярость человека, потерявшего всё.

Человека, загнанного в угол концом собственного царствования, опустошённого осознанием того, что боги больше не слышат его.

— Нет! — крик Серафины прорезал ветер, острый, словно кремень, ударивший о бронзу. Её руки дрожали под плащом. — Он слишком опасен.

— Он пытал невинных, — прорычал Сайрус.

Они стояли прямо, как и подобает монархам. Их плащи трепал морской ветер, а лица казались высеченными из того же усталого камня, что и городские стены. Но их тени выдавали их — две дрожащие фигуры, отступившие по пыльной земле назад, съёжившиеся от моих слов, словно обожжённые.

— Мне жаль, — сказал я, и это было правдой. — Это не моя воля. Так постановил Фолиант.

Король и королева посмотрели друг на друга — долгим, безмолвным взглядом двух душ, которые слишком долго правили и слишком многим пожертвовали. Годы опустошили их. Войны лишили их всего.

Я помнил их такими, какими они были когда-то, — их армии сияли под золотыми знамёнами, а вера была обращена к богам, которые тогда ещё отвечали. Но война забрала всё.

Теперь стены Угарита провисали, словно уставшие лёгкие, поля были выжжены, а от армии остались лишь мальчишки с копьями.

Губы Серафины дрогнули, и я увидел борьбу в её глазах — страх, любовь и ещё кое-что…

Отчаянное желание спасти то, что уже невозможно было спасти.

— Ты думаешь, нам легко? — прошептала она, и её голос дрогнул. — Мы похоронили сыновей, друзей, половину детей этого города. Наши армии рассыпаются, наши боги молчат, и каждую ночь я просыпаюсь от звука моря, которое уносит прочь ещё одну часть нашего царства. И всё же люди смотрят на нас. Они верят, что мы можем их спасти.

Её голос сорвался. Слёзы наполнили глаза, но так и не пролились.

— Если освободить его — единственный способ защитить их… тогда какой у нас остаётся выбор?

Сайрус потянулся к её руке, его лицо осунулось и посерело.

— Мы поклялись защищать этот город, — сказал он, и его слова дрожали, словно старый меч в руке умирающего. — Если нам придётся обречь самих себя, чтобы Угарит дышал ещё хотя бы один день, значит, так тому и быть.

Он повернулся ко мне, крепко стиснув челюсти. Его взгляд был пустым, но решительным.

— Сделай то, что должно быть сделано. Если, чтобы спасти наш народ, необходимо согнуть реку времени, пусть она будет согнута. Мы заплатим эту цену.

Эти слова прозвучали, словно звон бронзового колокола — глубокий и окончательный.