— Прости меня, — прошептал я. — Я сохраню её, пока не стану достаточно сильным, чтобы вернуть тебя домой… пока не смогу защитить то, что однажды не сумел спасти.

Затем я положил Фолиант Теней её отца рядом с её телом и прижал его к её груди.

— Он будет оберегать тебя, — сказал я. — Пока я не вернусь.

Я засыпал её землёй, горсть за горстью. Почва была прохладной и тяжёлой, липла к моим пальцам, заполняя тишину между каждым вдохом. Когда от неё больше ничего не осталось видно, я прижал ладонь к могиле и рухнул на землю. Моё горло саднило от горя, слишком огромного, чтобы его можно было вынести. Серебряные слёзы струились по моему лицу, прожигая дорожки на коже. Я прижался лбом к земле, широко раскинув окровавленные руки, словно ещё мог дотянуться до неё сквозь толщу почвы.

— Любовь моя, — прохрипел я, и голос вырывался из самой глубины моего существа. — Однажды… когда силы больше не будут меня подводить, когда от тела Сальваторе останутся лишь руины, когда каждая тень склонится перед моей волей… я верну тебя. Ты моя. Только моя. Я не прикоснусь ни к одной другой женщине. Я останусь один до того дня, когда ты вернёшься.

Я заставил себя подняться. Каждая мышца дрожала, каждый вдох обжигал грудь огнём. Казалось, из моего тела вырезали всё, кроме ярости. Только ярость удерживала меня на ногах — ярость и обещание, горевшее жарче проклятий, ползущих по моим венам.

Я поднял лицо к бескрайней тьме.

— Однажды, — поклялся я, и мой голос дрожал, но был твёрдым, как железо, — я запру Сальваторе в его собственном Фолианте Теней. Я свяжу его так же, как мы связали Северена. Я заточу его во тьме, пока от его имени не останется лишь эхо. Каждый крик, каждую каплю боли, которую он мне причинил, я верну ему десятикратно. Он заплатит за мою мать. За Амару. За всех, кого он вырезал. Он захлебнётся в собственной тьме.

В ответ была лишь тишина.

А затем раздался смех.

Сначала тихий, он выползал из самых дальних уголков рощи, а затем всё нарастал, пока не заполнил мою грудь, мой череп, мои вены. Тени заскользили сквозь меня, их шёпот накладывался друг на друга, насмешливый —

Нет. Ты никогда не уничтожишь его. Ты никогда не сотрёшь его. Вместе вы с Сальваторе создадите нечто более великое, чем Северен когда-либо мог вообразить.

Их голоса сомкнулись вокруг моего горла, словно цепи.

Вы связаны. Вы прокляты. Ты не свободен от него — и никогда не будешь.

Следом пришло эхо Северена, его смех, сочившийся со страниц его Фолианта.

Восстанете вместе. Падёте вместе. Умрёте вместе.

Я отшатнулся от могилы. К горлу подкатила желчь, слёзы всё ещё жгли мои щёки. Я снова и снова клялся, что докажу им обратное, что вырву Сальваторе из своей жизни и похороню его так глубоко, что даже тени не смогут до него добраться.

Но когда я, пошатываясь, ушёл в ночь, их смех последовал за мной.

И где-то глубоко внутри меня, там, где всё ещё жило проклятие, я боялся, что они могут оказаться правы.

ГЛАВА 26

ЛАЗАРУС

Даже спустя пятьдесят лет море всё ещё смердело кровью.

Соль въедалась в шрамы, иссекавшие мою плоть, а ветер с Ассирийского моря отдавал железом и воспоминаниями. Прошло полвека с тех пор, как я выбрался из Дредхолда — сломленный, отмеченный, увенчанный тьмой. Полвека с тех пор, как мы с Сальваторе залили этот мир кровью, пока даже боги не отвернули от него свои лица.

И ради чего?

Когда-то Угарит был жемчужиной побережья, его известняковые стены сияли под солнцем, словно кость. Гавань была полна кораблей с Кипра и из Сидона; кедр, медь и вино заполняли его склады. На рассвете жрецы воскуряли благовония, и запах масла и дыма горящего ячменя плыл над морем.

Теперь это был труп города, цепляющийся за прибрежные скалы, — город призраков.

Сначала пришли морские налётчики — люди моря под чёрными парусами. Их корабли были покрыты смолой и солью. На рассвете они ворвались в гавань, рубили швартовы, поджигали амбары, тащили женщин и бронзу на свои суда ещё до того, как на сторожевых башнях успевали зажечь сигнальные огни. Маяки вспыхивали вдоль мыса, но ни один бог не откликался. Они никогда не откликались.

Потом пришёл голод.

Ячменные поля превратились в пыль; оливковые рощи, когда-то такие густые, что в полдень могли укрыть человека от солнца, стояли серыми и ломкими. Цистерны пересохли, а вода в колодцах стала солёной. Рыба всплывала брюхом вверх у самого берега, её серебристая чешуя сверкала, словно монеты, рассыпанные перед богом, который давно перестал слушать.

Амбары захватили крысы, детей — лихорадка. Материнские песни смолкли, сменившись хриплыми молитвами, которые затихали прежде, чем достигали небес.

Угарит — когда-то блистательный, когда-то внушавший страх — умирал.

И я, Лазарус, Лорд Тени Угарита, не мог ничего сделать, кроме как смотреть, как он угасает.