Но я заглушил этот голос ароматом духов, теплом её тела, всё ещё остававшимся рядом со мной.

Ах да.

Плоды войны.

Я лежал в постели собственного брата.

С его женой.

Вернее…

С его вдовой.

Кривая, ядовитая улыбка тронула мои губы.

Потому что грех вкуснее всего тогда, когда знаешь, что это яд, и всё равно выпиваешь его до последней капли.

Я овладел ею ещё до смерти Джулиана, когда она всё ещё носила его имя как доспех. А теперь, как и его земли, как и его наследие, она лежала подо мной без малейшего сопротивления.

Хелена не была женщиной, которую способно сломить горе.

Нет — она облачалась в него. Скорбь была её плащом — тяжёлым, нарочитым, театральным. Не бременем, а оружием. Она закутывалась в трагедию и носила её, словно клинок, сверкавший под шёлком и красотой.

Тени от лампы ползли по расписанным стенам, преследуемые огнём, а нарисованные боги и чудовища молча смотрели на меня. И я с горькой ясностью понимал одну истину: я был не более чем ещё одной фигурой в её игре.

И всё равно продолжал играть.

Её голос нарушил тишину — тихий, дрожащий, тщательно выверенный.

— Сальваторе… — хрипло выдохнула она, почти беззвучно. — Не уходи на войну. Я не хочу потерять и тебя.

Её глаза наполнились слезами — прозрачными, безупречными, повисшими на ресницах, пока она не промокнула их пальцами, столь же изящными, сколь и отточенными в этом представлении.

Моё сердце должно было разбиться.

Но вместо этого мне было любопытно.

Я дал ей то, чего она хотела. Слова — гладкие, как шёлк, и пустые, как дым.

— Эта война не заберёт меня, — тихо произнёс я, глядя ей прямо в глаза и произнося ложь. — Не так, как она забрала Джулиана.

Тогда она прижалась ко мне, дрожа так, словно только сейчас горе наконец добралось до её костей. Было ли это настоящим… или очередным слоем её игры — я больше не мог понять. Возможно, уже и она сама не могла.

Но когда она услышала пустоту в моём голосе — когда почувствовала, что я не уступлю тому, чего она от меня требовала, — что-то в ней изменилось.

Слёзы исчезли.

Скорбь соскользнула с неё, словно сброшенная маска.

На её месте вспыхнула ярость — резкая, внезапная, окрасившая её щёки.

Она отвернулась от меня, прижимая к груди алую простыню, будто это были доспехи. Затем одним плавным движением соскользнула с кровати. Шёлк упал к её ногам, словно кровь, пролитая у алтаря.

Обнажённая, ничуть не смущённая, она пересекла комнату и села на низкий табурет с непринуждённостью королевы, занимающей свой трон. В золотистом свете лампы она казалась воплощением самого желания — опасной, почти божественной. Взяв щётку, она медленно провела ею по своим длинным льняным локонам. Каждое движение было неторопливым, выверенным, словно часть давно отточенного ритуала.

Женщина, способная так же легко сбросить с себя скорбь, как и шёлковую ткань.

И, помоги мне боги… грудь сдавило вовсе не чувством вины.

Желанием.

— Если бы ты любил меня, — сказала она, даже не оборачиваясь, — ты бы меня не оставил.

Щётка продолжала медленно скользить по её волосам привычными движениями.

Но настоящим оружием был её голос.

Ах, Хелена…

И её проклятое умение очаровывать.

Она всегда знала, когда надавить, а когда отступить — ровно настолько, чтобы постепенно разрушить меня, даже не прикасаясь. Она в совершенстве овладела искусством влияния, искусством удерживать власть, не пытаясь схватить её руками. Моя власть над ней никогда не была прочной, но я не мог позволить ей это увидеть. Не мог позволить ей понять, насколько легко она способна меня сломать.

— Ты знаешь, почему я ухожу, — ответил я, и мой голос прозвучал жёстче, чем я хотел, хриплый и сорванный. — Мой отец всю жизнь считал меня никем. Всегда. Мне нужно доказать, что он ошибался. Доказать, что я — не просто забытая тень, вечно плетущаяся позади имени моего брата.

Я замолчал, крепко стиснув челюсти.

— Мне нужно хоть раз в жизни стать кем-то.

Щётка запуталась в пряди волос.

Она замерла.

Опустила взгляд.

Тишина, которую она мне подарила, была такой же выверенной, как и всё остальное, — скромная, намеренная пауза, достаточно долгая, чтобы сомнение успело пустить корни и расцвести.

А затем…

— Мой муж… твой брат… был настоящим воином, — спокойно произнесла она. Её голос оставался холодным и совершенно невозмутимым. — Если даже Джулиан не смог выжить… с чего ты решил, что сможешь ты?

Её слова ударили точно в цель.

Чисто.

Глубоко.

Словно копьё, насквозь пронзившее живот.

Она даже не посмотрела на меня.

Ей это было не нужно.

Рана уже открылась.

И она позволила ей кровоточить.

Я глубоко вдохнул, заставил боль отступить и натянул на лицо кривую улыбку. Я даже рассмеялся — легко, пусто, — но её слова уже успели разлиться по мне, словно яд.

И всё же я не собирался доставлять ей это удовольствие.