Когда мы наконец оторвались друг от друга, нас обоих била дрожь. Губы распухли от поцелуев, сердца бешено колотились, а окружавшая нас тишина пульсировала невысказанной правдой.

Это была последняя ночь, которой ещё не коснулась война.

— Я люблю тебя, — прошептал я, касаясь губами её кожи, едва ощутимо целуя впадинку у основания шеи.

Её глаза — влажные, пылающие — встретились с моими.

— Я тоже тебя люблю, — едва слышно ответила она. — Так сильно, что кажется, будто эта любовь разрывает меня на части.

Она прижала ладони к моей груди, словно пыталась удержать моё сердце на месте, заставить его навсегда остаться в этих стенах.

Я накрыл её руки своими, осторожно высвободил их и поднёс к губам. Медленно, неторопливо поцеловал каждый её костяшку — грубо, почти сурово, словно высекал клятву прямо в её костях.

— Даже если мне придётся ползти сквозь огонь, — поклялся я голосом, тёмным, как сама могила, — сквозь кровь, сквозь пасть самой смерти… я вернусь. Я не позволю этой войне заставить меня замолчать. Я буду сражаться до тех пор, пока мои руки не превратятся в сплошные раны, пока моё тело не станет пеплом. И даже тогда я всё равно доползу обратно к тебе.

Слёзы свободно катились по её щекам, оставляя блестящие дорожки, похожие на расплавленное стекло.

— А я буду ждать, — сказала она надломленным, дрожащим голосом. — Пусть пройдут годы. Пусть пройдёт целая жизнь. Я буду ждать, пока сама земля не примет меня.

Хотя война ещё не переступила порог нашего дома, я уже ощущал её тень рядом. Она сжималась вокруг моего горла — тяжёлая, ледяная, нашёптывая о копьях, вспарывающих плоть, о пылающих городах, обо всём, что она собиралась у меня отнять.

Но я не позволю ей забрать мою Амару.

Я не позволю ей опустошить меня.

Я пойду на войну.

И выберусь обратно из любого ада, который будет ждать меня впереди.

Ради неё.

Ради моей крови.

Ради хрупкого будущего, которое изо всех сил пыталось родиться, — высеченного в камне, запечатанного кровью и живущего в сердце, которое отказывалось умирать.

ГЛАВА 3

САЛЬВАТОРЕ

Меня разбудил тяжёлый запах ладана и мирры, повисший в воздухе, словно прогоркшая молитва жреца. И тепло тела Хелены, прижавшегося к моей груди.

Льняные простыни были прохладными, непривычно мягкими на влажной от пота коже. Под нами тихо стонала кедровая кровать; её ножки, вырезанные в форме львиных лап, протестующе поскрипывали, словно и она понимала, что груз, который мы на неё возложили, был тяжелее человеческой плоти.

На столе догорала бронзовая лампа, её пламя дрожало, будто боялось становиться свидетелем происходящего. В её свете оживали настенные фрески — расписанные боги и чудовища, чьи яркие глаза были устремлены на меня, словно безмолвные судьи того святотатства, в которое я сам себя окунул.

Ларец из слоновой кости стоял распахнутым настежь, а шёлковые ткани высыпались на пол драгоценными каскадами гранатового, лазурного и золотого цветов. Среди них поблёскивали браслеты и кольца; самоцветы рассыпали искры света, словно тысячу маленьких насмешливых лживых обещаний.

Хелена собирала их так же, как собирала мужчин. Не ради любви. Даже не ради красоты. Ради завоевания. Это были не сокровища, а трофеи. Добыча, которую можно было выбросить, как только голод становился не таким острым.

Я провёл ладонью по лицу. Кожа всё ещё поблёскивала от масла — того самого, которое прошлой ночью она растёрла между ладонями, а затем медленно распределила по моей груди и шее, прежде чем оседлать меня. Она двигалась с уверенностью верховной жрицы: покачивая бёдрами, позволяя чёрным волосам струиться по плечам, а её дыхание было густым от вина и желания. Она прикасалась ко мне с безупречной осторожностью, но в её прикосновениях не было нежности — только чувство собственности. Она брала меня так же, как брала всё остальное: неторопливо, умело, потакая собственным желаниям.

Её губы отдавали сладостью граната, когда накрыли мои. Ногти оставляли тонкие дорожки на моих рёбрах — достаточно острые, чтобы причинять лёгкую боль, и достаточно неглубокие, чтобы лишь дразнить. Она заставляла меня задыхаться, ругаться, умолять, а затем вновь заставляла замолчать своим телом, прижимая меня к постели, словно приливной волной, не знающей милосердия.

А когда всё закончилось, она отвернулась.

Она всегда так делала.

И я ненавидел это.

И всё равно оставался.

На столе бронзовое зеркало было прислонено к рассыпанным баночкам с сурьмой и опрокинутым флаконам духов. Я повернул голову и встретился взглядом со своим отражением.

На меня смотрел незнакомец.

Не мужчина.

Не брат.

Тень с моим лицом.

Сальваторе, — прошептала тишина. — Тебе здесь не место.