Она выскользнула из моих рук, словно змея, сбрасывающая старую кожу, — плавно, гибко, с такой лёгкостью, что кровь загудела у меня в висках. Повернувшись ко мне спиной, она неторопливо зашагала прочь, покачивая бёдрами с опасной уверенностью. Затем оглянулась через плечо. Её глаза блестели, а на губах играла мягкая, смертельно опасная улыбка, способная свергать королевства.

— Конечно, любовь моя, — промурлыкала она. — Никогда.

Сладость.

Приправленная грехом.

Но я продолжал наблюдать за ней — за изгибом её позвоночника, за едва уловимым движением плеч, за той опасной лёгкостью, с которой она играла мной, словно струной лиры. Она была дымом, зажатым в кулаке, — её невозможно было удержать.

И невозможно было забыть.

Она оставалась на моей коже.

В моей крови.

Она была вдовой моего брата.

Женой моего брата.

Но с каждым украденным поцелуем, с каждой ночью, наполненной её ногтями, с каждым обещанием, сорванным с губ в темноте, — она всё больше становилась моей.

И чем сильнее я присваивал её себе…

Тем сильнее она завладевала мной.

Сердцем.

Плотью.

Душой.

И это пугало меня сильнее любого меча, любого поля боя, любого врага, с которым мне ещё предстояло встретиться.

Хелена медленно подошла к окну. Её движения были неторопливыми, выверенными. Она взяла длинную льняную сорочку до щиколоток и надела её поверх обнажённого тела. Тонкая ткань мягко облегла её фигуру — достаточно прозрачная, чтобы соблазнять, и достаточно плотная, чтобы ничего не позволить. В утреннем свете она выглядела не как женщина, одевающаяся после ночи любви, а как богиня, вновь облачающаяся в свои доспехи.

Я наклонился, чтобы застегнуть сандалии. Жёсткая кожа впивалась в щиколотки, словно очередное наказание. Шаги казались неуверенными, и я ненавидел это. Ненавидел мысль о том, что она, должно быть, мысленно смеётся надо мной своими всезнающими глазами — глазами, в которых прятались кинжалы, даже когда они умоляли меня остаться.

Снаружи закричала чайка — пронзительно, гулко. Её крик прокатился над морем. Этот звук проник в меня, отдаваясь эхом той пустоты, которую годами вытачивали во мне равнодушие, пренебрежение и забвение.

Это был мой собственный крик.

Я поднял плащ, шерсть которого за долгие годы стала гладкой, словно её отполировали бесчисленные надежды, и набросил его на плечи. Но прежде чем успел застегнуть застёжку, Хелена бесшумно пересекла комнату. Её ладонь легла мне на грудь, останавливая меня на полудвижении. Наши взгляды встретились. Её глаза — золотые, ядовитые — были достаточно острыми, чтобы ранить. Затем она резко отдёрнула край моего плаща и притянула меня к себе.

Её губы жадно впились в мои.

Не нежно.

Не на прощание.

Это было обладание — беспощадное, обжигающее. Поцелуй, оставляющий клеймо, прожигающий плоть и кости. Её губы отдавали вином, солью и пеплом — послевкусием каждого пожара, который когда-либо вспыхивал слишком ярко, слишком быстро и оставлял после себя лишь руины. Её ногти впились мне в затылок, одновременно удерживая меня, оставляя на мне свой след и навлекая на меня своё проклятие.

Когда она наконец отстранилась, её дыхание ещё долго касалось моих губ, словно дым.

— Вернись ко мне, — прошептала она. Это была не просьба.

Это был приказ.

— Иначе я сама найду тебя.

Её слова повисли на мне тяжёлыми цепями, а её поцелуй продолжал гореть в моей крови, когда я наконец повернулся к двери.

И в тот миг, когда рассвет окончательно поглотил меня, я понял:

Война впереди будет далеко не единственным полем битвы в моей жизни.

Дверь захлопнулась за моей спиной, отрезая меня от запаха ладана и вкуса поцелуя Хелены, который всё ещё обжигал мои губы, — огонь и разрушение, оставшиеся на мне, словно проклятие, которое невозможно выплюнуть.

Холодный, пропитанный морской солью воздух обжёг лёгкие. Плащ захлопал на ветру, пока я спускался по ступеням, и каждый удар моих сандалий о камень раскатывался эхом, похожим на гром.

Нирос уже ждал меня во дворе, беспокойный, словно почувствовал этот час задолго до меня. Его тёмные бока подрагивали, копыта нетерпеливо били по утрамбованной земле, а грива металась, будто шторм, разбивающийся о морское побережье. Кожаные поводья блестели от свежего масла, а потник уже был туго закреплён чьими-то заботливыми руками.

Несомненно, распоряжение Хелены.

Последний знак заботы…

Или ещё одно напоминание о том, что даже за пределами её дома я продолжаю носить её клеймо.