— Такова воля богов, — сказал я. Голос прозвучал натянуто, глухо — словно пустые доспехи, в которых уже никого не осталось.

Она наблюдала за мной из-под полуопущенных ресниц. Её взгляд был медленным, тягучим, словно густой сироп. В ней всё было игрой. Богиня скорби — губы красные, как окровавленный шёлк, глаза, густо подведённые сурьмой, кожа, согретая пламенем. Окутанная тенями и ароматом духов, увенчанная боевой раскраской и пеплом.

Она сама была полем битвы.

И я уже проигрывал.

Я провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть усталость, въевшуюся в самые кости, и поднялся. Красная туника, окрашенная дорогой краской и брошенная прошлой ночью на пол, лежала рядом с моим плетёным кожаным поясом, смятая и перекрученная. Я встряхнул её; вышитый подол грубо скользнул по моим пальцам. Шерстяной плащ выглядел не лучше — наполовину свисал со стоявшего рядом табурета, а его край касался опрокинутого кубка, из которого по полу растекалось липкое пятно вина, тёмное, как старая кровь.

— Почему у тебя такой мрачный вид? — сладко спросила Хелена. — Неужели это из-за того, что я сказала?

Она босиком подошла ко мне — обнажённая, как сам грех, — и прижалась всем телом. Половина этого прикосновения была утешением, другая половина — завоеванием. Она словно пыталась утопить меня в своём тепле и аромате духов. От неё пахло потом, миррой и ночью, всё ещё жившей на её коже.

Я мягко отстранил её.

Не грубо.

Но достаточно решительно.

Льняная туника скользнула через голову; прохладная ткань прошлась по коже, словно путы, едва сдерживавшие меня. Я затянул пояс на талии. Пальцы двигались быстро, почти механически, будто одежда могла скрыть трещины внутри меня. Утренний свет врывался в окна острыми полосами, разрезая беспорядок комнаты: шёлк валялся на полу, словно сброшенная кожа, драгоценности были рассыпаны, как приманки в ловушках, а пропитанные вином простыни липли к полу, словно грех, который никак не удавалось смыть.

Я потянулся за кольцами и одно за другим надел их на пальцы. Их тяжесть была привычной — позолоченные семейные реликвии, отягощённые наследием, от которого мне никогда не избавиться. Сандалии, жёсткие от пыли и липкие от пролитого вина, заскрипели, когда я натянул их на ноги.

— Сальваторе… — голос Хелены скользнул по мне, словно шёлк по обожжённой коже, — мягкий, дымный, опасный.

Я услышал тихий плеск масла, когда она налила в ладони тёплое кедровое масло. Затем — медленный влажный звук её ладоней, растирающих его между собой, размеренный и выверенный, словно жрица готовилась к жертвоприношению.

Мгновение спустя её пальцы уже скользили по моим волосам, медленно перебирая тёмные пряди с благоговением, больше похожим на поклонение.

Или на проклятие.

Её аромат — дикий, пряный, незабываемый — окутал меня, словно сеть, из которой я никогда не смог бы вырваться.

— Ты гораздо лучше умеешь доставлять мне удовольствие, — выдохнула она, едва касаясь губами моего уха, — чем когда-либо будешь сражаться на поле боя.

Её ногти легко скользнули по моей коже головы, выманивая наружу зверя, который жил внутри меня.

И я сорвался.

Я перехватил её запястья прежде, чем её руки успели скользнуть дальше, — жёстко, почти грубо. Под моей хваткой кости едва заметно сместились от силы давления. Одним резким движением я развернул её к себе лицом. Глаза горели. Грудь тяжело вздымалась.

Это было уже не просто желание.

Это было чувство собственничества.

— Послушай меня, — прорычал я, и мой голос был сорван яростью и желанием. — Пока меня не будет, ни один грёбаный мужчина к тебе не прикоснётся. Никто. Ты моя. Мне тебя брать. Мне тебя удерживать. Ты будешь моей, пока сами боги не подавятся, глядя на нас.

Она даже не вздрогнула.

Не попыталась отстраниться.

На её губах появилась улыбка — наполовину насмешка, наполовину покорность. Такая улыбка, от которой мне одновременно хотелось и поклоняться ей, и уничтожить её.

Повисшая между нами тишина треснула, словно удар хлыста, — напряжённая, опасная. Она вибрировала собственничеством, желанием и чем-то слишком изломанным, чтобы назвать это любовью, и слишком жестоким, чтобы назвать как-то иначе.

Она медленно приоткрыла губы. Томно.

Ядовито.

— Мой муж никогда не мог меня удовлетворить, — промурлыкала она тихим голосом, пропитанным ядом. — Но когда ко мне пришёл ты, я наконец поняла, что значит по-настоящему гореть.

Моя хватка на её запястьях стала ещё крепче. Большие пальцы сильнее прижались к жилке, бешено бившейся под её кожей. Она выгнулась навстречу этому прикосновению — навстречу мне, — словно жаждала этого ограничения, нуждалась в нём, словно именно под этим давлением чувствовала себя живой.

— Тогда скажи это, — прорычал я глухо, хрипло, едва узнавая собственный голос. — Скажи, что не подпустишь к себе никого другого. Что принадлежишь мне.