— Я не исчезну. Меня не забудут. Я буду жить внутри вас. Я останусь в ваших тенях, и вы никогда не освободитесь от меня.

Он перевёл взгляд на меня, его зубы алели сквозь кровь.

— Сальваторе, — выплюнул он, и моё имя стало ядом на его языке. — Я проклинаю тебя пустотой сердца. Всю свою жизнь ты будешь гнаться за любовью, но каждый раз, когда тебе покажется, что ты её обрёл, она будет рассыпаться у тебя в руках. Тебя будут предавать. Будут умирать рядом с тобой. Ты сможешь обладать ими, ломать их, укладывать в свою постель, но никто и никогда не полюбит тебя. На твоих губах всегда будет только вкус пепла. Твои прикосновения будут жечь, словно яд. Тебя будут ненавидеть даже тогда, когда ты будешь отчаянно молить о любви.

Его улыбка стала ещё шире, кровь хлынула изо рта.

— И это ещё не всё… Ты никогда не сможешь стать отцом. Твоя кровь оборвётся на тебе. Тени запомнят тебя никем — пустым именем, затерянным в пыли.

Воздух пошёл рябью. Тени вдоль стен отпрянули, словно обожжённые, зашипев, пока не скрылись в трещинах камня.

И тогда они заговорили у меня в голове — вязко и беспощадно.

— Когда Лорд Тени проклинает всем своим сердцем, это проклятие нельзя обратить вспять. Одно-единственное проклятие ещё можно распутать через жертву. Но проклятия, наложенные вместе, становятся цепями. Их нельзя разорвать. Ни тенью. Ни светом. Ничем.

Моё тело застыло, каждый мускул дрожал. Мне хотелось бросить ему вызов, закричать, вырвать эти слова из самого воздуха, но тени внутри меня довольно замурлыкали, насыщаясь и вплетая проклятие в мои кости.

Затем голова Северена медленно повернулась к Лазарусу. Его глаза были чёрными безднами. Голос прозвучал тихо, сдавленно, но каждое слово обрушивалось, словно железо.

— Лазарус. Мой сын. — Его тон был мягким, ядовитым. — Ты будешь жить рядом с семьёй, с детьми, с женщиной, которую, как тебе кажется, ты любишь. Они будут улыбаться, будут звать тебя по имени, будут наполнять твои объятия, и всё же ты не почувствуешь ничего. Пустота станет твоей вечной спутницей. Ты будешь хоронить своих детей, держать их на руках, пока они умирают, и их крики никогда не покинут тебя. Ты будешь строить, править, сражаться, но каждая победа будет отдавать пустотой. Каждая радость будет превращаться в скорбь. Я проклинаю тебя: твой род продолжится, но это будет род, обречённый на страдания. Боль станет твоим наследием. Агония — твоим наследством.

Лазарус пошатнулся. Его лицо напряглось, дыхание сорвалось. Я видел, как проклятие впивается в него, уже разрывая его изнутри.

Смех Северена стал хриплым, первобытным.

— И вместе… — взревел он, и его голос прогремел так громко, что содрогнулся сам круг. — Я проклинаю вас обоих. Вы будете возвышаться вместе, как бы сильно вы этого ни ненавидели. Вы падёте вместе, как бы ни пытались этому противиться. Вы умрёте вместе, бок о бок, захлёбываясь тенями друг друга. Даже смерть не сможет вас разлучить. Вот цепь, которую я оставляю вам.

Круг вспыхнул чёрным пламенем. Тени пронзительно завизжали, беспокойные, цепляясь за воздух, словно буря, пытающаяся вырваться из своей клетки.

Губы Северена растянулись в последней чудовищной улыбке. Его тело забилось в судорогах, схлопываясь внутрь себя, но его голос всё ещё звучал, разрывая зал, пока Фолиант начинал пожирать его.

— Однажды… — его смех превратился в раскат грома, полный презрения. — Однажды я восстану вновь. И когда это случится, я заберу обратно всё, что принадлежит мне.

Фолиант с грохотом захлопнулся, словно одновременно закрылась тысяча дверей.

Наступила тишина — огромная, тяжёлая, нечестивая, — целиком поглотившая зал.

Запах проклятий висел в воздухе — тяжёлый, въедливый, отвратительный. Слова Северена грызли меня изнутри, словно зазубренный прилив: лишённый любви. Бездетный. Пустой. Они обвились вокруг моих костей и отдавали вкусом железа.

Долгое время никто из нас не произносил ни слова. Мы стояли друг напротив друга — тени всё ещё извивались под нашей кожей, проклятия оплетали наши шеи, словно цепи. Двое мужчин, выкованных агонией, чьё братство сгорело дотла, оставив после себя нечто куда более странное и жёсткое.

Первым двинулся Лазарус. Его голос разрезал тишину — тонкий, рваный, пылающий жаром.

— Надеюсь, я больше никогда тебя не увижу, — выплюнул он. — Я ненавижу тебя. Презираю тебя. Всё это… каждое испытание, каждый крик, каждая смерть… всё произошло из-за тебя. Орин. Риан. Моя мать. Надеюсь, я больше никогда не увижу тебя ни в этой жизни, ни в любой другой.

Его слова стали ударом.

Они вонзились в меня.

Мои тени содрогнулись, словно сами почувствовали эту рану. На одно короткое мгновение что-то внутри меня дрогнуло, вспоминая, кем мы когда-то были.

А потом на моих губах появилась улыбка.

Холодная.

Чистая.

И лишённая всякого милосердия.