Дорога в Угарит тянулась передо мной — неизменная и в то же время совершенно чужая. Старые базальтовые плиты поблёскивали под луной, влажные от тумана, поднимавшегося с моря. Развилка, отмеченная огромным известняковым валуном, мерцала вдали — не светом, а воспоминанием. Она пульсировала, словно сама скорбь обрела форму, будто до сих пор помнила путников, которые так и не вернулись.

Желание увидеть Амару жгло мне грудь, голод куда сильнее любого, что я испытал во время испытаний. Путь, который прежде занимал целый день верхом, теперь казался невыносимо долгим. Сила сворачивалась в моих конечностях, тени подпитывали её, подгоняя меня вперёд. Я ускорил шаг, а затем побежал. Мои ноги гулко ударяли по старой финикийской дороге, и каждый шаг был одновременно молитвой и проклятием.

Я убеждал себя, что совсем скоро мы наконец обретём покой.

Но чем ближе я подходил к дому, тем менее знакомым становился окружающий мир.

Ночь накрыла холмы Ханаана, словно погребальный саван. Поля, которые когда-то мерцали светлячками, теперь лежали задушенными, а высокая трава была прижата к земле, будто невидимые руки прошлись по ней. Оливковые деревья склонились низко, их искривлённые ветви тянулись к земле, словно кости, вырывающиеся из-под неё. Даже воздух казался неправильным — густым, беспокойным, шепчущим на языках, древнее любой молитвы, которую я помнил.

Запах сосен и сырой земли должен был успокаивать меня, но теперь он был отравлен — пропитан железом и дымом, смрадом жертвоприношений, сожжённых слишком давно.

И тогда я увидел его.

Наш дом.

Его силуэт вырисовывался в лунном свете — сложенный из сырцового кирпича, знакомый и в то же время окутанный тревогой. Маленькие масляные лампы мерцали в окнах, а их пламя клонилось в сторону, словно испытывало страх. У меня сжалась грудь. Ноги дрожали с каждым шагом вперёд, разрываясь между ужасом и отчаянной надеждой, что она всё ещё ждёт меня.

Деревянная дверь со скрипом распахнулась.

Амара вышла наружу.

Она стояла в темноте, озарённая светом масляного фонаря, который держала в ладонях. Её волосы свободно спадали на плечи тёмным водопадом, поблёскивая в отражении пламени. Её глаза тревожно вглядывались в ночь, пока наконец не нашли меня.

— Лазарус!

Её голос сорвался — наполовину крик, наполовину молитва, — но в нём звучала радость, искренняя и дрожащая. Масляный фонарь выпал из её руки, пламя зашипело в пыли и погасло. Она бросилась через двор, её волосы развевались за спиной, а я уже бежал ей навстречу. Мои ноги тяжело ударяли по земле, сердце грохотало в груди. Мне нужно было добраться до неё, почувствовать её тепло, убедиться, что она всё ещё настоящая.

На одно короткое мгновение всё почти стало правильным.

А потом из темноты вырвался чей-то силуэт.

Чья-то рука схватила её за запястье и резко дёрнула назад. Под луной сверкнул бронзовый клинок — и прижался к её горлу. На коже выступила тонкая полоска крови, тёмная, как вино.

И в свет вышел Сальваторе.

Его глаза пылали лихорадочным огнём — уже не человеческим, уже не принадлежащим здравому рассудку. Огонь теней ползал прямо под его кожей. Его улыбка была неправильной — трещиной в том, что уже давно было сломано.

У меня всё оборвалось внутри.

— Сальваторе… — мой голос дрогнул. — Отпусти её.

Он сильнее прижал нож. Амара судорожно ахнула, всё её тело затряслось, а он притянул её ещё ближе, крепче обхватив рукой, словно она была не человеком, а всего лишь приманкой, чтобы заманить меня.

— Нет, — произнёс он тихим, хриплым от ярости голосом. — Всё из-за неё, Лазарус. Разве ты не понимаешь? Из-за неё ты никогда не любил меня. Из-за неё ты никогда не смотрел на меня так, как должен был. Она отравила всё.

— Пожалуйста, — прошептала Амара. Голос её был тихим, сдавленным. Её глаза встретились с моими — широко распахнутые, полные слёз, умоляющие, — и мне захотелось разорвать весь мир на части, лишь бы добраться до неё.

Я сделал шаг вперёд. Тени метались у моих ног, умоляя выпустить их на волю. Я поднял руки, показывая, что сдаюсь.

— Не делай этого, Сальваторе. Это не ты. Это тени искажают тебя, заковывают в цепи. Борись с ними. Ты сильнее этого. Ты ещё можешь остановиться.

Он рассмеялся — глухо, жестоко. Этот звук полоснул меня, словно ржавое лезвие.

— Сильнее? — Его улыбка стала ещё шире, зубы сверкнули в лунном свете. — Нет, Лазарус. Это и есть я. Я всегда был таким. А ты…

Он сильнее прижал лезвие, и Амара снова тихо всхлипнула.

— …ты наконец это увидишь.

Слёзы струились по её щекам. Лунный свет ловил их, когда они падали вниз.

— Мне пришлось избавить тебя от каждого, кто когда-либо дарил тебе любовь, — прошипел Сальваторе, и его голос дрожал от безумия. — Сначала я убил твою мать. А теперь… — он прижался щекой к волосам Амары, вдыхая их запах, словно хищник, пробующий кровь. — …теперь её очередь. Тогда ты поймёшь. Почувствуешь то, что я чувствовал всю свою жизнь.

Его слова прожгли меня, словно огонь сухую траву.