Каждый шаг к поверхности становился тяжелее, словно сам Дредхолд цеплялся за меня, утаскивая обратно в свои глубины. Теперь внутри меня была лишь пустота. Меня ободрали до самой сути, перековали во что-то неузнаваемое — в Лорда Тени. Мои чувства притупились, словно их затупили лезвием: скорбь стала эхом, радость — призраком. И всё же его проклятие продолжало сворачиваться клубком у меня внутри, отравляя те крохи человечности, что ещё оставались.

Тени шептали без конца, тысячи голосов беспокойно сновали в моём сознании. Смогу ли я когда-нибудь перестать их слышать? Или однажды они сведут меня с ума?

Камни и гравий хрустели под моими ногами, словно ломались кости. Смрад Дредхолда — смерть, гниль и разложение, впитавшиеся в каждую стену, — наполнял мои лёгкие, пока меня не начало мутить. Я знал, что уже никогда не смогу избавиться от этого запаха.

Когда я наконец добрался до верхних залов, воздух стал холоднее, легче, а тьма постепенно начала редеть. Я прошёл через разрушенную арку и наконец вышел наружу.

Ночной воздух ударил по моей коже, словно лёд.

Но это не было свободой.

Ветер нёс с собой вкус пепла и разрухи — дыхание всего, что я оставил погребённым позади. Я больше не был тем человеком, который вошёл в эти стены. Тот человек исчез — стёртый, поглощённый тенями, что теперь текли по моим венам.

Я обернулся лишь однажды, только один раз.

Дредхолд возвышался передо мной — каменная туша, окутанная тенями, на фоне горизонта. Он поглотил всё — надежду, кровь и само время.

Я не знал, сколько пробыл здесь. Недели. Месяцы. А может, и дольше. Тени исказили само ощущение времени, превращая дни в ночи, а ночи — в годы. Там, внизу, в Яме, солнце стало забытым сном.

Так много изменилось. Так много истин было раскрыто.

Мой отец, Морграт Северен, оказался вовсе не тюремщиком этого места, а его хозяином — Лордом Тени, превратившим Дредхолд в своё королевство и питающимся болью, наслаждением и отчаянием. Моё предполагаемое братство с Сальваторе было разрушено; именно он затащил меня в эту ебаную преисподнюю, вырезал заключённых, чтобы насытить собственный голод, и убил мою мать задолго до того, как я вообще успел её оплакать.

И самое главное — я узнал жестокое происхождение всего этого. Марианна, его мать, выбрала лорда Лориана вместо Северена, и за этот единственный выбор была проклята каждая жизнь её рода.

Я в последний раз посмотрел на крепость, чувствуя, как желчь обжигает мне горло.

Мне хотелось навсегда похоронить её.

Сальваторе никогда не найдёт Фолиант своей матери. Пусть гниёт со своими проклятиями. Пусть тьма пожрёт его так же, как однажды пожрала меня.

Я отвернулся от Дредхолда — от трупов, от брата, которого когда-то любил, от отца, которого уничтожил, — и пошёл навстречу ветру.

Ночной воздух болезненно обжигал кожу холодом. Теперь я нёс с собой два Фолианта, и их тяжесть оттягивала мне руки. Мой собственный Фолиант Теней, переплетённый той же тёмной кожей, на которой теперь было выжжено моё имя, и Фолиант Гарета Блэкмура.

Фолиант её отца едва заметно пульсировал, пока я шёл, — живой и ожидающий. Его присутствие внутри не было жестоким, как у Северена. Оно было терпеливым. Печальным.

Кожаные переплёты были покрыты пылью и кровью. Я оторвал полосы ткани от туники мертвеца и связал оба Фолианта вместе, закрепив их у себя на боку. Ткань была ломкой от времени и пропитана запёкшейся кровью. Вполне справедливо, подумал я, что именно ткань мёртвого будет нести на себе тяжесть проклятых.

Тяжело вздохнув, я поднялся и начал долгий путь домой.

Когда я распахнул проржавевшие ворота, окружавшие Дредхолд, они пронзительно заскрипели — железо тёрлось о железо, словно плач скорбящего, эхом разносящийся по гробнице. Это казалось правильным. Погребальный плач, отмечающий мой уход.

Я не оглянулся.

Это место отняло у меня всё — время, веру, любовь, милосердие — и оставило мне только одно: бремя теней и призраков того, кем я когда-то был.

Я переступил за ворота, но мир уже не был прежним. Воздух пах солью и разрухой; морской ветер нёс шёпот сквозь покрытые соснами холмы, а земля под моими ногами едва заметно дрожала, живая от невидимого движения. Тени тянулись там, где их не должно было быть, скользили под моими ногами, извивались рядом со мной и шептали — всегда шептали. Одни произносили моё имя. Другие рыдали, умоляя о спасении, которого я никогда не смогу им дать.

Я глубоко вдохнул, наполняя лёгкие ночным воздухом. Он был холоднее, чем я помнил, резче, словно сами времена года успели смениться, пока я был погребён под камнем. В воздухе всё ещё витал запах сосен и сырой земли — знакомый, возвращающий к реальности, — но под ним скрывался другой аромат: горький запах сожжённых жертвоприношений и пыль мертвецов.