Лишь один раз кивнул, удовлетворённый ответом, и снова повернулся к дверям. Вместе мы толкнули их.

Петли пронзительно заскрипели.

Изнутри хлынул тяжёлый, прогорклый жар. Воздух был густым от благовоний, пота и мускусного запаха распутства, въевшегося в каждый вдох. По стенам извивались тени, двигаясь в такт сцене, раскинувшейся перед троном.

Сегодня это был уже не тронный зал.

Это был алтарь порока.

Обсидиановые ступени были заставлены масляными лампами, их пламя дрожало, пока струйки масла стекали вниз, словно бледная кровь. Сам трон возвышался над залом — чёрный, зазубренный, настоящий памятник пороку. Но Северен не сидел на нём.

Он развалился перед ним.

Под ним, переплетаясь друг с другом, лежали женские тела, распростёртые на холодном камне, словно отброшенные жертвенные дары. Их глаза были стеклянными, расфокусированными, кожа блестела от пота и крови. Руки Северена лениво скользили по ним, присваивая, играя, оскверняя.

Они извивались под ним, издавая полубессознательные стоны; одни были закованы в цепи, другие — свободны, но слишком обессилены, чтобы бежать. Их тела покрывали синяки и следы от плетей, поблёскивавшие в свете ламп, словно масляная плёнка. Одну женщину он грубо прижал к камню, и её рот раскрылся в звуке, который не был ни наслаждением, ни болью, а чем-то между ними — чем-то безвозвратно сломленным. Другая вцепилась ему в плечи, ногтями раздирая его спину до крови, пока его бёдра двигались всё жёстче.

А Северен…

Он был пьян этим.

Запрокинув голову, с приоткрытыми губами, из которых вырывались хриплые стоны, с затуманенным взглядом, словно зависший между жизнью и смертью, потерявшийся в экстазе. Тени густо и чувственно обвивались вокруг него, жадно впитывая каждый крик, каждую дрожь плоти. Они пили всё это — агонию, похоть, покорность, — насыщаясь до тех пор, пока сами не начинали светиться, пульсируя в одном ритме с телами, которые всё ещё содрогались под ним.

Воздух был пропитан запахом благовоний, железа, пота и гнили.

И внутри меня что-то шевельнулось.

Мои собственные тени.

Они гудели — тихо, жадно, голодно, — отдаваясь вибрацией в моих венах, словно второе сердце. Их шёпот скользил по моему сознанию.

— Вот она — сила. Вот она — вечность. Правь не через милосердие, а через наслаждение. Через боль. Через желание. Через контроль. Вот тем, кем ты можешь стать.

Я ощущал этот вкус на языке — не вина, а чего-то более сладкого. Более порочного. Я смотрел на Северена и видел, кем он стал, — человеком, пожранным тем самым, что сделало его бессмертным. И я понимал его.

Я думал о Лазарусе. О его руках на Амаре. О её дыхании на его губах. О том, как она дрожала рядом с ним, а не со мной. Он получил её губы. Её преданность. Её свет.

А у меня…

У меня было это.

Тени ещё крепче обвились вокруг меня, их голоса слились в лихорадочный напев.

— Теперь у тебя впереди вся вечность, Сальваторе. Чтобы стать кем угодно. Королём. Богом. Чудовищем.

И, боги, простите меня…

Я хотел этого.

И тут голос Лазаруса разбил это мгновение.

— Северен.

Это имя хлестнуло по залу, словно удар кнута.

Северен замер на полудвижении, его дыхание сорвалось в хриплое шипение. Медленно он повернулся. Его голова поднялась, выныривая из теней, а глаза поймали отблески огня.

На одно мгновение на его лице промелькнуло недоверие — вспышка чего-то почти человеческого. Затем его взгляд опустился на наши руки. На чёрные спирали, извивавшиеся под нашей кожей и светившиеся в свете факелов.

Двое выживших.

Два Повелителя Теней.

— Нет… — выдохнул он, и этот звук оборвался, переходя в смех. — Нет… невозможно. — Его взгляд снова скользнул по нашим рукам, по чёрным спиралям на нашей коже, свет которых пульсировал с каждым вдохом. — Тени приняли вас? Обоих? — Он снова рассмеялся, на этот раз глубже, и этот смех уже граничил с безумием. — Они принимают не каждого. Они пожирают недостойных, выплёвывают слабых. И всё же вы двое… — Он медленно поднялся, а тени вокруг него расползались, словно дым от погребального костра. Улыбка растянулась на его лице, острая, как осколки разбитого стекла. — Вы выжили. Вы возвысились. Мои сыновья тени.

— Не смей нас так называть, — прорычал Лазарус. С каждым словом его татуировки вспыхивали всё ярче, а метки под кожей жили собственной жизнью.

Северен чуть склонил голову набок. Его глаза пылали, словно угли, а тьма вокруг него сгущалась и сворачивалась, будто подчинялась только ему одному.

— Тогда скажите, кем вы себя считаете, — произнёс он мягким, ядовитым голосом. — Вы прошли последнее испытание. Позволили им выпотрошить вас, содрать с вас всё до последнего, пожрать то, что делало вас людьми. Теперь вы такие же, как я. Вы принадлежите мне.