— Я никогда не знал любви, Лазарус! — взревел он, и его голос сорвался на что-то звериное. — Никогда! И ты тоже не узнаешь. Ты никогда не познаешь ни покоя, ни радости. Ты будешь захлёбываться пустотой до самого дня своей смерти. Ты сгниёшь так же, как сгнил я!

Тени вокруг него завизжали. Они вырвались из-под его кожи, словно чёрные змеи, извиваясь в воздухе и насыщаясь его ненавистью, его отчаянием. Метки на его руках ярко вспыхнули, а цепи из живых чернил извивались в безумном восторге.

Амара рыдала в его руках. Всё её тело дрожало, а её взгляд был прикован ко мне. Её губы шевельнулись — беззвучно, без единого выдоха.

Но я знал, какое слово она произнесла.

Пожалуйста.

Это была не просто мольба. Это была её последняя молитва, и в тот миг, когда это слово сорвалось с её губ, я почувствовал, как проклятие Северена туго обвилось вокруг моих рёбер, душа меня изнутри.

— Сальваторе… — мой голос сорвался. — Если ты причинишь ей боль, от меня уже ничего не останется. Может быть, именно этого ты и хочешь. Может быть, ты думаешь, что тогда мы станем одинаковыми. Но я никогда не полюблю тебя. Никогда не дам тебе того, чего ты так отчаянно жаждешь.

На одно короткое мгновение в его глазах что-то промелькнуло — скорбь, одиночество, отблеск того мальчика, которым он когда-то был, — а затем всё исчезло. Он оскалился, и его улыбка растянулась в безумии. Лезвие скользнуло глубже, прочертив алую линию на её коже.

— Тогда именно здесь я убью её, — прошептал он, — навсегда.

Прежде чем я успел пошевелиться, прежде чем успел хотя бы вдохнуть, нож полоснул её по горлу.

Глаза Амары широко распахнулись. Её губы приоткрылись, словно она хотела произнести моё имя, но вместо слов хлынула кровь — тёмная, горячая, стекая по её шее и заливая её руки. Свет фонаря на одно короткое мгновение осветил её лицо, а затем исчез, когда вместе с ней угасло и пламя.

Она безвольно обмякла в его руках.

— НЕ-Е-ЕТ!

Это слово вырвалось из меня — уже не голосом, а криком, уже не звуком, а самой скорбью. Тени хлынули из моего тела бушующим штормом и с яростью всех богов, что когда-либо отвернулись от меня, ударили в него.

Он смеялся.

Смеялся, пока кровь Амары брызгала на землю. Его улыбка была безумной, сверкавшей во тьме, а звук его смеха стал клинком, который я уже никогда не смогу вытащить из себя.

Я рухнул на колени рядом с ней, подхватив её прежде, чем она коснулась земли. Её тело безвольно осело в моих руках, ещё мгновение оставаясь тёплым. Её голова покоилась у меня на груди, волосы были мокрыми от крови, и когда я убрал прядь с её лица, моя ладонь стала алой.

— Амара, — прошептал я, захлёбываясь. Мои пальцы прижались к ране — бесполезно, отчаянно. — Останься со мной. Пожалуйста… останься…

Её глаза остекленели. Губы приоткрылись в беззвучном вдохе, который так и не наступил.

Она умерла.

Ночь замерла.

Что-то внутри меня сломалось. Я почувствовал это — как раскалывается душа, слишком переполненная горем, чтобы больше удерживать саму себя. Тени хлынули из меня, словно кровь, извиваясь по земле и воя моим голосом.

Я кричал, пока не разорвал себе горло, пока не почувствовал на языке вкус железа и соли. Кричал, пока этот звук не перестал быть человеческим. Слёзы обжигали моё лицо — горячие, нескончаемые, — падая в её волосы, в её приоткрытый рот, в землю, которая совсем скоро заберёт её себе.

Мир расплылся перед глазами. Звёзды над головой замерцали и начали гаснуть.

И в этой пустой, бесконечной тишине я понял, что мне больше нечего отдать этому миру.

Ни милосердия.

Ни прощения.

Только разрушение.

Я прижал её к себе ещё крепче, прислонившись лбом к её лбу и бережно удерживая её лицо своими испачканными кровью ладонями. Её дыхание исчезло, но я всё ещё чувствовал её рядом — таким слабым, как отголосок сердцебиения.

— Я люблю тебя, Амара, — прошептал я, и мой голос сорвался. — Всегда любил. И всегда буду любить. Если боги лишат меня твоего прикосновения, я пойду против них. Я разорву каждую завесу, пройду через каждую тень, пересеку каждый ад, пока снова не найду тебя.

Я склонился и прижался губами к её губам. Они были холодными, но всё ещё хранили вкус жизни — соли и скорби, воспоминаний и обещаний.

Мир вокруг нас погрузился в тишину. Даже тени замерли, словно сама земля склонилась перед клятвой, данной между нами.

— Я снова найду тебя, — прошептал я ей в губы, закрывая глаза. — В этой жизни или в следующей. Даже смерть не сможет отнять тебя у меня.

Я бережно уложил её на землю, убирая прядь волос с её окровавленной щеки.

Затем я обернулся.

Сальваторе стоял там — чудовище, которое отняло её у меня.

— Ты отнял её у меня, — прохрипел я, и мой голос треснул, словно расколотое стекло. Мои руки дрожали, всё тело содрогалось под тяжестью того, что горело внутри. — Ты отнял у меня Амару… Так услышь же меня теперь.

Я поднялся. Мои руки тряслись, а ярость и отчаяние переплетались в каждом слове.