Она тихо застонала у моих губ, слёзы текли по её щекам, пока она цеплялась за меня. Её тело дрожало от страха и тоски, но её губы отвечали моим — отчаянно, живо. На одно мгновение она стала единственным биением, которое я ещё ощущал.

Тени довольно зашипели внутри меня, мурлыча, словно насытившиеся звери.

Они получили то, чего хотели.

Я оторвался от её губ прежде, чем она успела увидеть правду, пылавшую под моей кожей. Грудь тяжело вздымалась, лёгкие словно раздирало изнутри. Тени извивались во мне, оплетая рёбра, опьянённые её поцелуем.

Глаза Амары были широко распахнуты, затуманены, блестели от слёз. Она снова потянулась ко мне, но я осторожно перехватил её запястья, заставляя свой голос звучать ровно, несмотря на хаос внутри.

— Продолжай искать, — сказал я. — Здесь должно быть что-то. Какая-то зацепка. Какой-то след.

Она кивнула — дрожащая, раскрасневшаяся, с неровным дыханием. Всё ещё не в силах унять дрожь, она снова повернулась к полкам, перебирая сосуды и открывая сундуки.

Я пошатнулся, крепче прижимая Фолиант к рёбрам. Костяшки моих пальцев побелели. Тени внутри меня торжествовали.

— Под кроватью. В камне. Прижми к нему ладонь — и он откроется.

Шёпот скользнул сквозь меня, словно шёлк, скрывавший лезвия.

У меня перехватило дыхание. Я не колебался.

Пересекая комнату, я опустился на колени возле кровати — огромной, укрытой чёрным шёлком, шелестевшим, словно сухая листва. С её резных столбиков свисали кандалы, а тяжёлые бархатные покрывала густыми складками лежали на полу. Воздух здесь был тяжёлым, удушающим, пропитанным благовониями, потом и смрадом всего, что он здесь творил.

Сначала камень подо мной казался цельным. Гладким. Нетронутым. Но чем сильнее тени давили на меня, тем яснее открывалась истина — слабое, едва заметное мерцание, тонкий шов, который могла увидеть только тьма.

Я положил ладонь на камень.

Под моим прикосновением плита запульсировала, словно живая плоть.

С глубоким, тяжёлым скрежетом она сдвинулась с места. Сверху пластами осыпалась пыль. Пол раскрылся, образовав широкую щель, из которой хлынул горячий воздух, похожий на дыхание чего-то пробуждающегося.

И там — в колыбели тьмы — свет факелов упал на него.

Цветок Ноктисс.

Его лепестки были черны, как сама ночь, а под их поверхностью пульсировали серебристые прожилки. Цветок светился изнутри — живой и непокорённый, и его сияние жгло тени, которые отпрянули от его присутствия.

Тени всколыхнулись, их голоса впивались мне в череп, словно крючья, протаскиваемые сквозь плоть.

— Ноктисс не должен коснуться тебя, Лазарус. Не открывай его. Не вдыхай его. Не позволяй ему коснуться твоей кожи. Иначе ты будешь уничтожен. Отдай его Амаре. Лепестки должна сорвать она. Сорви лишь несколько. Быстро завари их. Этого настоя будет достаточно. Заставьте его выпить. Или вылейте его на него. Неважно, как он попадёт на его кожу, — он лишит его силы.

Я дышал неглубоко, прерывисто. Руки дрожали, когда я поднял стеклянный колпак. Даже сквозь стекло цветок пульсировал — живой, разумный, дышащий в одном ритме с этой комнатой. Воздух вокруг него дрожал, густой от безмолвного ужаса.

И он был здесь не один.

Вокруг его постамента стояли десятки флаконов, их содержимое мерцало в свете факелов — масла, порошки и жидкости, запечатанные в хрустале и воске. Каждый из них едва заметно, ритмично пульсировал, словно в них были заключены чьи-то сердцебиения. Золотые6 черные и серебристые тона извивались за стеклом, пленённые и голодные. От этого зрелища меня затошнило.

— Что это? — выдохнул я, не в силах отвести взгляд.

Тени зашипели в ответ, их голоса были низкими и сочились отвращением.

— Вот что он делал со своими жертвами. Он заставлял их проглатывать цветок. Наблюдал, как они задыхаются. Наблюдал, как они растворяются — кожа, кости, душа. А затем разливал по флаконам то, что от них оставалось. Их гибель. Их агонию. Их крики, навеки запечатанные в стекле.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Горячая желчь подступила к горлу.

— Он сохранил их, — прошептал я. — Не как оружие. Не как инструменты. А как трофеи сотворённого им ужаса.

Я глубоко вдохнул, пытаясь унять дрожь в груди.

— Амара, — позвал я, и мой голос прозвучал хрипло, опустошённо. — Я нашёл цветок.

Она отвернулась от полки, заставленной банками, и быстро подошла ко мне. Её глаза широко раскрылись, когда я поднял колпак к свету.

Внутри медленно раскрывался Ноктисс — его лепестки были черны, словно сама пустота, а по ним текло расплавленное серебро. Он двигался, будто был живым, то сворачиваясь, то снова распускаясь в ритме какого-то древнего, скрытого пульса. Свет, который он излучал, был призрачным — скорее отсутствием света, чем самим светом.

У Амары перехватило дыхание. На одно короткое мгновение восхищение словно смягчило следы побоев на её лице.

— Он… прекрасен, — прошептала она.