У неё дрогнуло горло, и слова с трудом сорвались с губ, царапая их на каждом звуке.

— И когда он кормил их… когда отдавал им то, чего они хотели…

Она подняла взгляд. Слёзы дрожали на её ресницах, но так и не падали.

— Они творили ужасные вещи.

Я посмотрел на собственную кожу. Узоры под ней жили своей жизнью, пульсируя в такт каждому удару сердца. Чудовище, высеченное в моей плоти. Проклятие, запечатлённое в каждом движении.

Я заставил себя вновь встретиться с ней взглядом. Грудь ныла, а горло жгли слова, которые поднимались наружу, словно осколки стекла.

— Я обещаю тебе, любовь моя, — сказал я. — Я всё ещё Лазарус. Мужчина, который любит тебя до самой смерти… и даже после неё.

Её губы приоткрылись, дрожа под тяжестью всего, что она не могла произнести.

Но страх заставил её молчать.

Когда я протянул руку, когда мои пальцы коснулись её щеки, она вздрогнула.

Лишь на мгновение.

Но этого оказалось достаточно.

Что-то внутри меня раскололось.

Человек, которого она любила, теперь был пронизан тенями, его кожа жила под чёрными узорами, а душа стала неузнаваемой.

Теперь я был таким же, как её отец.

Во мне поднялась ярость — острая, бесконечная. Она ревела у меня в груди, переплетаясь со скорбью, пока они не стали одним и тем же неразличимым чудовищем.

Тени внутри меня довольно зашипели. Они почувствовали вкус моей ярости. Они питались ею, шепча моё имя и подталкивая меня вперёд.

Я повернулся к железу, впивавшемуся в её запястья, к распускавшимся багровым синякам и стёртой до крови коже, и обхватил звенья руками.

Цепи застонали под моей хваткой.

С силой, которая теперь текла во мне, они не представляли собой ничего.

Цепи завизжали, сгибаясь под моими руками, и лопнули, словно хрупкие кости.

Осколки железа разлетелись по бархатному полу, а их звонкое эхо рассекло комнату.

Амара ахнула — слишком тихий звук для такого разрушения, — пока я срывал кандалы с её лодыжек. Металл рассыпался у меня в руках, обжигая ладони своим жаром.

Она была свободна.

Я поймал её прежде, чем она успела убежать. Притянул к себе, к пустоте в моей груди, где когда-то она помещалась так естественно, как дыхание. Но она застыла, неподвижная и хрупкая, словно стекло, её сердце бешено колотилось о моё, а тело дрожало от страха. Моё прикосновение обжигало её.

— Амара, — прохрипел я, и мой голос разрывался между любовью и яростью. — Я уничтожу Северена за то, что он сделал.

И прежде чем разум успел остановить меня, я поцеловал её.

Мир раскололся.

Сначала её губы были холодными — неподвижными, дрожащими, — а затем смягчились, затрепетав под моими. На одно мгновение она поддалась. Но тени внутри меня почувствовали это — открывшуюся брешь — и хлынули вверх, словно прилив чёрного пламени.

Поцелуй стал глубже, превратившись в нечто дикое. Я прижался сильнее, завладевая её губами с голодом, который больше не принадлежал мне. Тени текли сквозь меня, сквозь пространство между нами, пробуя на вкус её страх, её скорбь, её тепло. Они питались.

Соль её слёз смешалась с её вкусом. Под всем этим я чувствовал железо, дым и что-то сладкое, умирающее.

На один вдох она ответила на мой поцелуй. Отчаянно. Словно пыталась вернуть то, что мы потеряли.

А затем всё изменилось.

Желание ударило, словно нож.

Оно не было нежным. Оно было жестоким. Расплавленным. Тем голодом, который не ласкает, а терзает. Оно затопило меня, воспламенило мои вены и за одно биение сердца превратило любовь в погибель.

Мои пальцы вплелись в её волосы, притягивая её ещё ближе. Между нашими губами зашипели тени, чёрные щупальца затрепетали у её кожи. Я чувствовал, как они движутся внутри меня, подталкивая меня вперёд, нашёптывая, что она — тепло, что она — жизнь, что она — пища.

Она тихо всхлипнула, и этот звук расколол во мне что-то человеческое. Её пальцы слабо упёрлись мне в грудь, умоляя остановиться, но сквозь рёв в моей голове я едва различал эту мольбу.

На одно мгновение я перестал понимать, чего хочу сильнее — любить её или поглотить.

Тени извивались под моей кожей, довольно шипя, а их шёпот разрастался в лихорадочный хор. Я чувствовал это. Её поцелуй был не просто прикосновением губ и дыханием. Он был пищей. Он был силой. Каждый её судорожный вдох в мои губы наполнял меня, пока я не опьянел ею. Каждое прикосновение её языка прожигало метки, высеченные на моём теле, заставляя их вспыхивать.

Я ещё крепче прижал её к себе: одна рука запуталась в её волосах, другая скользнула вниз по её спине и сжала её бёдра. Она выгнулась навстречу мне, её мягкое тело прижалось к моему, напряжённому, и стон, сорвавшийся с её губ, расколол меня изнутри. Я жадно поглотил этот звук, проглотив его так, словно он принадлежал только мне.

Татуировки извивались под моей кожей, светились, пылали, скручивались, словно змеи, при каждой дрожи её тела. Тени пировали, обезумев от восторга, подталкивая меня ещё дальше.