— Я знаю, Лазарус, — быстро сказала она. — Я уже видела его раньше. Я точно знаю, что мы ищем.

Вместе мы начали осматривать комнату.

Комната наслаждений была настоящим собором порока. Бархатные портьеры скрывали стены, но их складки были покрыты отпечатками ладоней, а тёмные пятна блестели в свете факелов, словно старая кровь, которая отказывалась высыхать. Вдоль стен стояли низкие столики, заставленные кубками, наполовину наполненными чёрным напитком; края некоторых были испачканы красным, а на металле остались следы зубов. Блюда с фруктами превратились в гниющую массу, их сладкий аромат давно сменился смрадом, над которым роились мухи, поблёскивая в полумраке, словно драгоценные камни.

В центре стояла кровать — огромная, непристойная, укрытая шёлком, покрытым пятнами, въевшимися так глубоко, что их уже невозможно было отстирать. К каждому резному столбику были прикручены кандалы, а их цепи были достаточно длинными, чтобы обещать милосердие, но никогда — свободу. Над кроватью, свисая с железных балок под потолком, висели бархатные и кожаные ремни — одни были разорваны, другие затвердели от засохшего пота и долгого использования.

Зеркала покрывали стены, бесконечно отражая свет и каждое движение. Но лица, смотревшие на нас в ответ, были не нашими. Их губы изгибались в улыбке, когда наши оставались неподвижны. Их глаза светились красным, словно само стекло помнило жестокости, свидетелем которых стало, и жаждало увидеть их вновь.

В потрескавшихся жаровнях всё ещё тлели благовония, их дым был густым и приторным, пропитанным чем-то горьким — сладкие духи, превратившиеся в смрад, с примесью запаха обугленной плоти. На резных полках у дальней стены стояли сосуды с маслами и бальзамами. Когда-то их содержимое благоухало, но теперь запах прокис, превратившись в тяжёлую смесь мускуса и железа. Стекло было заляпано, надписи на этикетках давно растворились, а жидкости внутри были тёмными, как кровь и смола.

Рядом лежали плети, аккуратно свёрнутые с почти ритуальной точностью, их кончики поблёскивали крошечными шипами, созданными, чтобы причинять одновременно боль и наслаждение. Между ними в беспорядке лежали маски с вырезанными на них гротескными улыбками, молчаливо ожидая своего часа — лица без тепла, без глаз, ожидающие, когда их снова наденут.

Воздух казался живым.

Тяжёлым.

Наблюдающим.

Даже факелы словно дрожали, будто сама комната понимала, что нам здесь не место, и боялась того, что мы можем найти.

С высокого сводчатого потолка свисали клетки, слишком тесные, чтобы в них можно было стоять. Их железные прутья были покрыты ржавчиной и грязью. Дверцы распахнулись настежь, словно тела, когда-то запертые внутри, высыпались наружу и исчезли среди шёлковых простыней кровати внизу. У дальней стены, наполовину скрытые тяжёлыми от пыли и запаха духов портьерами, стояли шкафы с узкими выдвижными ящиками. Некоторые были приоткрыты, позволяя увидеть, что в них хранилось: складки чёрного шёлка, свёрнутую кожу, клинки, поблёскивавшие в тусклом свете, словно зубы.

Это была не просто комната пыток. Это было наслаждение, превращённое в осквернение, удовольствие, заточенное в оружие. Каждая поверхность здесь пахла им. Каждый предмет был пропитан тем же голодом, который создал это место.

Это была не спальня.

Это был храм.

Святилище порока Северена.

Я принялся крушить его, словно ураган. Сундуки переворачивались. Ящики выдёргивались. Дверцы шкафов распахивались настежь, а их содержимое высыпалось наружу — шёлк, костяные амулеты, серебряные крюки и цепи. Реликвии его безумия с грохотом падали на пол и разлетались по комнате. Пыль и благовония сгущали воздух, забивая лёгкие, пока мне почти не стало нечем дышать.

Но цветка здесь не было.

И чем дольше я искал, тем громче становился шёпот.

Он просачивался в трещины моего сознания — сначала тихий, вкрадчивый, почти ласковый, а затем всё ближе, вплетаясь в стук моего сердца.

— Открой нас. Спроси. И мы ответим.

Я замер.

Фолиант обжигал мне ладонь, пульсируя. Его кожаный переплёт бился под моими пальцами, шепча прямо моей коже.

— Открой нас, Лазарус. Спроси — и мы дадим тебе то, что ты ищешь.

Я так сильно сжал Фолиант, что костяшки пальцев побелели. Дыхание стало коротким, рваным.

— Нет.

Это слово вырвалось из меня, словно открытая рана.

— У тебя заканчивается время, — зашипели тени, их голоса обвивались вокруг моего разума, словно тысяча змей. — Северен может вернуться в любой момент. Каждый вдох, который ты тратишь впустую, приближает твою гибель. Открой нас. Спроси. Мы покажем.

Я яростно замотал головой, выдавливая это слово сквозь стиснутые зубы.

— Нет.

— Открой нас.