— Потом… даже его любовь… начала причинять боль.

Её запястья дёрнулись в кандалах, железо ещё сильнее впилось в стёртую до крови кожу, но она продолжила.

— Внешне он всё ещё был моим отцом. Всё так же говорил его голосом, носил его лицо. Но внутри него уже было что-то другое. Что-то более холодное. Более голодное.

Эти слова повисли между нами.

— Оно разрушило нашу семью, — тихо сказала она. — Не яростью. Отсутствием. Молчанием. Всеми теми маленькими вещами, из-за которых он перестал быть нашим.

Её ресницы дрогнули. Слеза скользнула по щеке и беззвучно упала вниз.

— А когда от него уже ничего не осталось… когда последняя частица его исчезла во тьме… Северен не просто убил его. Он стёр его.

Слёзы текли по её лицу, поблёскивая в тусклом свете.

Следующие слова прозвучали тихо, переполненные яростью, которую она едва сдерживала.

— И теперь ты… — это слово она почти выплюнула. — Ты сам шагнул в ту же самую могилу. Думаешь, ты достаточно силён, чтобы не потерять себя. Думаешь, сможешь использовать эту силу ради чего-то благородного.

Она медленно покачала головой. В этом движении было что-то торжественное, словно крышка гроба медленно закрывалась.

— Но всё всегда заканчивается одинаково.

Я попытался заговорить — возразить ей, пообещать, что она ошибается, — но она перебила меня, и её скорбь превратилась во что-то острое, словно осколок стекла.

— Ты будешь ломать людей, Лазарус. Ты причинишь боль тем, кто любит тебя. Будешь убеждать себя, что это справедливо. Что это заслуженно. Что иначе нельзя. А потом… — её голос сорвался на шёпот. — Однажды ты посмотришь на свои руки и поймёшь, что кровь с них так и не смылась.

Воздух с дрожью вырвался из моих лёгких. Её слова ранили глубже любого клинка, потому что их произнёс единственный человек, который когда-то видел во мне человека.

Я потянулся к ней.

Она мгновенно отпрянула, вжавшись в разорванный шёлк. Цепи загремели. В этом звуке был страх.

И он что-то сломал внутри меня.

На одно короткое мгновение мне захотелось упасть перед ней на колени. Умолять. Поклясться, что я всё ещё тот человек, который когда-то делил последний кусок хлеба пополам и сначала отдавал его ей.

Но тени внутри меня зашевелились — живые, шепчущие, смеющиеся.

— Ты уже не он.

— Я не такой, как он, — произнёс я тихо, и слова вырывались из меня хрипло, будто раздирали горло. — Я никогда не стану Севереном. Что бы ни дала мне эта сила, чего бы она ни потребовала, я никогда не буду использовать её так, как использует он. Клянусь тебе, Амара. Клянусь.

Тени свернулись ещё плотнее, холодные и насмешливые.

Они мне не верили.

Но я должен был верить.

Потому что если я потеряю эту клятву, значит, я уже потерял её.

Я посмотрел на неё — на запястья, покрытые синяками, на руки, исполосованные железом, на дрожь её дыхания.

И что-то внутри меня треснуло.

— Не бойся, — прошептал я, хотя мой голос дрожал под тяжестью всего, через что нам пришлось пройти. — Это я. Я всё ещё я. Клянусь.

Но Амара лишь сильнее замотала головой, и слёзы покатились по её щекам быстрыми, судорожными дорожками. Она смотрела не мне в лицо.

Она смотрела на мои руки.

Её голос дрогнул.

— Твои руки… Лазарус… они светятся.

Я опустил взгляд.

Вены под моей кожей пульсировали чёрным, словно были живыми. Символы извивались, мерцали, менялись, ползли, словно змеи прямо под поверхностью кожи.

Цепи Амары снова загремели, когда она ещё сильнее вжалась в шёлковые простыни, а её дыхание участилось.

— Эта чернота… — прошептала она. — Она покрывает тебя целиком. Точно так же было у моего отца.

Она не сводила с меня взгляда. Её зрачки расширились и не моргали.

— Я помню эти узоры, — тихо сказала она, словно во сне. — Когда я была маленькой, я любила проводить по ним пальцами. Они извивались под его кожей, словно пролитые чернила, которые никогда не высыхали. Тогда они казались мне красивыми. Он никогда не говорил, что это такое. Он просто улыбался, закрывал глаза и позволял мне гладить их, будто в них не было ничего опасного.

Наступившая тишина не была пустой.

Она была тяжёлой, удушающей, наполненной призраками всего, к чему мы уже никогда не сможем вернуться.

И, стоя перед ней с руками, пылающими теми же проклятыми метками, что когда-то уничтожили её отца, я наконец понял выражение её глаз.

Она больше боялась не Северена.

Она боялась меня.

Её взгляд снова опустился на мои руки, на узоры, извивавшиеся под моей кожей — медленно, размеренно, по-змеиному. Метки пульсировали, словно дышали вместе со мной, словно знали, что она наблюдает за ними.

— Но теперь я знаю, — прошептала она, и её голос был тихим и дрожащим.

— Они означали, что тени будут слушаться его. Они означали, что он сможет повелевать ими.