Их голоса навалились ещё сильнее, ударяя по моим костям, заполняя весь мой череп, пока не стало казаться, что они бьются в такт моему сердцу. Моя грудь тяжело вздымалась. Руки дрожали. Моя воля трещала под тяжестью их голода.

Наконец, глухо выругавшись, я сдался. Я рухнул на колени, прижимая Фолиант к себе, словно живое существо, ощущая, как его пульс отдаётся в моих ладонях.

— Покажи мне, — прошептал я, и слова царапали горло до боли. — Покажи мне, где находится цветок Ноктисс.

Тени довольно замурлыкали, торжествуя, их смех был тихим и сладким, как яд.

— Цена должна быть уплачена. Ничто не даётся даром. Накорми нас, и мы ответим.

У меня кровь застыла в жилах.

— Цена?

— Да.

Их хор стал глубже, отдаваясь вибрацией в моих рёбрах.

— Боль. Желание. Агония. Страх. Мы питаемся всем этим. Дай нам что-нибудь, и мы покажем тебе.

У меня скрутило желудок.

— За чей счёт?

— Амара прямо здесь.

Эти слова пронзили меня, словно ледяной клинок.

Она быстро двигалась по комнате, продолжая поиски: выдвигала ящики, отбрасывала в сторону шёлковые ткани. На её лице застыла решимость, хотя руки заметно дрожали.

Голоса теней становились всё громче, всё ближе, шепча прямо мне на ухо, просачиваясь в мои мысли, словно дым.

— Используй её так же, как целовал. Так же, как касался её. Накорми нас её болью, её страхом, её желанием. Дай нам что-нибудь, Лазарус, — и мы дадим тебе всё.

Желчь обожгла мне горло. Я попятился назад, а Фолиант задрожал у меня в руках. Метки под моей кожей яростно запульсировали, словно ожили.

— Накорми нас, — зашипели они, сотни ртов заговорили как один. — Накорми нас, и весь мир откроется перед тобой.

Я замотал головой, сжимая Фолиант так сильно, что ногти прорвали кожу и впились в кожаный переплёт. Кровь размазалась по его поверхности — тёмная по ещё более тёмному.

— Нет… — хрипло выдохнул я. — Только не она. Никогда не она.

В ответ раздался их смех — низкий, беспощадный, прокатившийся по комнате, словно грохот тысячи глоток.

— Ты это сделаешь. Ты должен. Иначе у тебя не будет ничего.

Пульс бешено стучал в висках. Шёпот становился всё ближе, нарастая до тех пор, пока мне не показалось, что череп вот-вот расколется. Этот шум больше не жил только в моей голове — он был в моей крови, в моём дыхании, в ритме моего сердца.

Амара обернулась.

Наши взгляды встретились, и на одно мгновение весь остальной мир перестал существовать. Вид её — живой, дышащей, дрожащей рядом со мной — разбил последние остатки моего самообладания.

Прежде чем я успел подумать, прежде чем смог себя остановить, я преодолел разделявшее нас расстояние. Мои руки схватили её за плечи, резко притягивая к себе. Она ахнула — коротко, удивлённо, этот звук был наполовину вдохом, наполовину молитвой, — но я прижался губами к её губам прежде, чем она успела произнести хоть слово.

Её губы дрогнули под моими, а затем приоткрылись. Первый вдох, который мы разделили, был отчаянным и прерывистым. Тени внутри меня взметнулись, взвыв от наслаждения.

Моя кожа засветилась изнутри. Татуировки запульсировали, чёрное пламя извивалось под кожей, расползаясь по рукам живыми спиралями. Каждая метка вспыхнула, словно змеи, пробудившиеся и ожившие от долгого сна.

Тени довольно зашипели, их голоса слились в моей голове в хор экстаза. Они жадно питались, пожирая жар её губ, лихорадочный ритм её пульса, хрупкое человеческое биение её жизни, прижатой к моей.

И, боги, простите меня…

Я позволил им.

Я чувствовал, как их голод скользит сквозь меня, словно тысяча тёмных языков пьёт из пространства между её сердцебиением и моим. Воздух вокруг нас задрожал, и комната словно начала сжиматься. Зеркала мерцали, отражая наши искажённые силуэты — переплетённые тела, ореолы чёрного пламени, лижущие нашу кожу.

Амара этого не видела.

Она не могла.

Её пальцы царапали мою грудь, притягивая меня ещё ближе, её тело дрожало от желания и страха. Она растворилась в поцелуе — отчаянная, цепляющаяся за меня так, словно боялась, что я исчезну, стоит ей отпустить.

Она не видела, как метки поднимаются всё выше по моей коже.

Она не слышала, как тени довольно мурлычут внутри меня, шепча её имя, пока питаются всем, чем мы были.

— Я люблю тебя, — прошептал я, и эти слова обжигали меня, вырываясь наружу. — Не только в этой жизни, но и в каждой, которую мне ещё предстоит прожить, и в каждой, на которую я буду обречён. Ты — биение, которое не даёт мне окончательно упасть во тьму.

Эти слова вырвались из меня, словно кровь, — потому что это было всё, что у меня ещё осталось.

Яма содрала с меня всё до последнего, выпотрошила меня, пожрала всё, что когда-то делало меня человеком.

Я больше ничего не чувствовал.

Ни радости. Ни доброты. Ни стыда. Ни страха.

Всё превратилось в пепел.

Кроме неё.

Единственного, что тени не смогли пожрать.

Истинной любви.