Чёрные спирали просачивались из моих рук, извиваясь по коже, словно живая тушь. Они поглощали то, что я им предлагал, — не кровь, не плоть, а нечто куда более глубокое: страх, агонию, отчаяние. Их насыщала чужая боль. Их поддерживало человеческое падение.

И я уже дал им богатый пир.

Лазарус поцеловал Амару у меня на глазах. Я видел, как она прижималась к нему, как её губы прильнули к его губам, будто без него наступит конец света. Он обещал защищать её, словно ещё не успел украсть всё, что должно было принадлежать мне.

Он всегда был избранным.

Любимцем.

У него была преданность. У него было восхищение. У него была Амара.

А я… я отдал ему всё. Свою веру. Свою дружбу. Свою любовь.

И всё равно он выбрал её.

Он никогда не посмотрит на меня так, как смотрел на неё.

Он никогда не увидит меня.

Тени почувствовали мою ярость. Они туже обвились вокруг меня, шепча, словно шёлк, скользящий по сознанию.

— Накорми нас. Дай нам вкусить то, что он заставил тебя почувствовать.

Лазарус сказал мне освободить пленников.

Вместо этого я дал теням то, о чём они просили.

Я шёл вдоль камер и слушал — их плач, их мольбы, их страх. Воздух был пропитан этим. Он полз по моей коже. Я одну за другой открывал двери камер и наблюдал, как в их глазах расцветает ужас, когда они видели меня.

Я не убивал их быстро.

Тени пили их отчаяние, а их крики разносились по коридорам, словно музыка.

Каждый вопль, каждая дрожь, каждый удар сердца, потраченный на мольбы о пощаде, подпитывал пламя внутри меня. И чем сильнее становилась их агония, тем глубже шевелились тени, всё крепче связывая себя со мной. Моя плоть горела от их восторга.

Когда всё закончилось, воздух пропитался запахом пота, железа и смерти.

Камни впитали их кровь. Пламя факелов потускнело перед лицом этой жестокости.

Я не освободил их.

Я освободил себя.

Потому что милосердие было ложью. Оно никогда никого не спасало. И меньше всего — меня.

Теперь я шёл по коридорам Дредхолда, а стены были покрыты кровью и тенями. Шёпот ползал под моей кожей — тихий, интимный, собственнический. Они говорили со мной, как любовники, обещая силу в обмен на преданность.

Впереди меня ждал тронный зал Северена.

Но прежде чем мы с Лазарусом вырвем трон из его рук, прежде чем вспыхнет последнее пламя и прозвучит последний вздох, я заставлю его ответить на один вопрос.

Где Фолиант моей матери?

Потому что я знал — он существует.

Я чувствовал её здесь — её голос, непреклонный, прорывающийся сквозь тьму. Она звала меня так же, как когда-то взывала к богам, которые так и не пришли.

Северен заточил её так же, как заточил остальных.

Но я освобожу её.

И когда это случится, я заставлю Лазаруса смотреть.

Смотреть, как я открою её темницу.

Смотреть, как я освобожу её голос.

А может быть, вместо этого я заточу его самого — позволю теням вкусить его чистоту, позволю им петь под его крики.

Потому что я больше не собирался быть сломленным.

Я больше не собирался преклонять колени.

Теперь меня увенчали тени.

Они шептали в моей крови.

Они жаждали меня. Они любили меня.

И я отдам им всё.

И если Лазарус не захотел подарить мне свою любовь, тогда он научится меня бояться.

Последний пленник царапал камни, пока я тащил его сквозь тьму. Его пальцы оставляли кровавые полосы на полу, а голос срывался на той самой молитве, которую я слышал уже слишком много раз.

— Пожалуйста… пожалуйста…

Тени внутри меня зашевелились — беспокойные, голодные. Я не призывал их. Они уже проснулись, шепча в моей крови, извиваясь в моих венах.

Когда его мольбы сменились рыданиями, я накормил их.

Тени пили.

Их голод прожигал меня насквозь, проходя через каждую рану, которую Северен когда-либо вырезал в моей душе. Кожу закололо. Метки под ней ожили — чёрные линии запульсировали, вспыхивая с каждым ударом сердца. Мужчина содрогался у моих ног, а его агония текла сквозь меня, словно огонь, заполняя пустоту внутри, пока мне почти не показалось, что я могу ощутить её вкус.

Когда он наконец затих, наступившая тишина не была милосердием.

Она была насыщением.

Я оставил его тело во тьме. Камни под моими ногами были скользкими, а воздух густо пропитался запахом железа.

Я направился к сердцу Дредхолда.

К тронному залу.

Когда я подошёл, Лазарус уже стоял перед дверями в покои Северена. Свет факелов падал на его лицо, напряжённое от решимости, а в его глазах всё ещё жила надежда найти искупление, которого больше не существовало. Он прижимал к груди сосуд с Ноктиссом, завёрнутый в несколько слоёв тёмной ткани, надёжно удерживавшей его испарения.

— Ты освободил их? — спросил он, и в его голосе всё ещё звучала надежда, которую давно следовало похоронить.

Я встретил его взгляд. В уголке моих губ медленно появилась улыбка.

— Да.

Он не спросил, как именно.