Потом он бросил кинжал рядом с её телом. Он смотрел на то, что сделал, — смертельно бледный, с приоткрытым ртом, — а затем убежал в ночь, оставив её умирать в одиночестве.

Зеркало погасло, и зал снова сомкнулся вокруг меня. Казалось, что-то ударило меня прямо в грудь. Кровь грохотала у меня в ушах так громко, что я чувствовал её вкус.

Я резко развернулся. Мой кулак врезался ему в лицо — кость ударилась о кость, раздался глухой, сладкий хруст, боль полоснула по руке, а кровь внутри меня вспыхнула, словно лесной пожар. Я не дрогнул. Я не думал. Мной полностью управляла ярость.

— Это ты, сукин сын, засадил меня сюда?! — прорычал я, и мой голос был таким же рваным, как старая кожа. — Я оказался в этой ебаной дыре из-за тебя?!

— Лазарус… пожалуйста… дай мне объяснить… — прохрипел Сальваторе, отступая назад, и на его губе блеснула полоска крови.

Я оттолкнул его. Он с глухим, тошнотворным стуком ударился о камень, и этот звук эхом разнёсся по залу. Во рту появился привкус железа и чего-то древнего.

— Ты убил мою мать? Потому что оказался слишком слаб, чтобы в одиночку понести наказание? — выплюнул я.

— Ты не понимаешь! — выкрикнул он, и паника ломала его голос.

Перед глазами всё залило красным. Я снова впечатал его в стену, ещё сильнее. Мои пальцы впились ему в плечи так, что камень содрал кожу.

— Я доверял тебе! — взревел я, раздирая себе горло. — Я верил тебе! Вся эта боль, все испытания, крики в темноте, звери, разрывающие нашу плоть, человеческое мясо, которое нам пришлось жрать, — ты притащил меня сюда!

Он задыхался, извиваясь в моей хватке. Дышал короткими, хриплыми вдохами, а его лицо стало серым, как мокрая глина.

— Я не хотел… — прохрипел он.

— Ты, блядь, предал меня! — прорычал я, и каждое слово сочилось ядом. — Ты такой же монстр. Как он.

Это была не ярость.

Это была кислота.

Жгучая.

Разъедающая всё на своём пути.

Моя хватка стала ещё сильнее. Я снова впечатал его в камень. Тени извивались по стене, чёрными языками облизывая его силуэт, словно сам зал жаждал увидеть его смерть.

— Я должен размозжить тебе череп, — прошипел я ему на ухо. — Должен смотреть, как ты истекаешь кровью, и наконец заставить тебя заплатить.

По залу разлился смех Северена — густой, довольный. Он питался жаром моей ярости, словно падалью.

Я прижал Сальваторе к стене. Мои руки вдавливали его плечи в камень, а во рту стоял густой привкус железа. Его глаза расширились, губы шевелились, умоляя меня остановиться, но я не слышал его. Я слышал только грохот собственной крови в ушах.

Моё дыхание превратилось в рычание.

— Зачем ты убил мою мать? — прошипел я. Голос надломился, став хриплым и рваным. — Она была единственным родителем, который у меня остался. Ты отнял её у меня!

Он попытался заговорить, но слова застряли в горле, утонув в моей ярости.

— Я даже не успел попросить у неё прощения, — слова сами сорвались с губ. — За день до её смерти я накричал на неё. Умолял сказать, кто мой отец, а она отказалась. Я наговорил ей такого, чего не должен говорить ни один сын. И ушёл, оставив её такой. Злой. Одинокой.

Мои пальцы ещё сильнее впились в его плечи, костяшки побелели.

— На следующий день я вернулся, чтобы извиниться. Я хотел всё исправить. Хотел, чтобы она знала, что я её не ненавижу. — Дыхание дрожало, каждое слово словно приходилось вырывать из самой глубины. — Но её уже не было. Из-за тебя. Потому что ты убил её. Ты, блядь, отнял у меня этот шанс!

Я с силой впечатал его в стену.

Его голова ударилась о камень.

По подбородку потекла кровь, ярко блестя в свете факелов.

— Я живу с этим чувством вины каждый день, — прохрипел я, чувствуя, как горит горло. — Каждую ночь я вижу её лицо и думаю, что она умерла, веря, будто я её ненавидел. А теперь я знаю правду. Это сделал ты. Ты отнял у меня последний шанс всё исправить.

Лицо Сальваторе побледнело, дыхание стало поверхностным. Он смотрел на меня со смесью ужаса и сожаления. Но я больше не видел его. Я видел только призрак своей матери, лежащей на полу, пока её кровь впитывалась в землю.

— Ты отнял её у меня, — прошептал я. — Ты разрушил мою жизнь.

Ярость застилала мне глаза. Руки дрожали. Я чувствовал, как под моими большими пальцами слабо бьётся его пульс, чувствовал, как жизнь из последних сил цепляется за него.

По залу разлился смех Северена — низкий, густой, питающийся наступившей тишиной.

Он слегка склонил голову набок, его глаза горели, словно раскалённые угли.

— Что это за голод внутри тебя, Лазарус? Эта одержимость желанием узнать, кем был твой отец? Почему ты так жаждешь имени, которое никогда не предназначалось тебе?

Моя хватка на Сальваторе ослабла. Я повернулся к нему, тяжело дыша.