Со стен свисали цепи, их звенья покрывали ржавчина и то, что когда-то могло быть человеческой плотью. Засохшие полоски висели на железе, словно пергамент, слишком долго пролежавший под палящим солнцем. Над ними на камне смотрели выкованные из железа маски — лица, навеки застывшие в безмолвном крике.

В конце зала стоял трон Северена, вырезанный из костей и обсидиана, такой же зазубренный, как скалы за пределами города. Когда мы вошли, он поднялся. Тени вились вокруг его щиколоток, словно послушные псы. Костяные амулеты на его груди застучали друг о друга, и этот звук напоминал дрожь маленьких реликвий в жертвенной чаше.

Его рука метнулась вперёд.

Удар обжёг моё лицо. Губа лопнула, и рот мгновенно наполнился медным вкусом крови.

— Ты ёбаный идиот! — голос Северена ударил сильнее пощёчины. — Почему ты ослушался меня? Почему не убил Сальваторе? Ты знал правила. Ты, блядь, знал, что поставлено на кон! И всё равно продолжаешь цепляться за этого ублюдка. Почему ты пощадил того, кто затащил тебя в эту тюрьму?

Эти слова ударили сильнее пощёчины.

Кровь вскипела у меня в жилах.

Кулаки сжались так сильно, что цепи впились в кожу.

— Что… ты сказал? — выдавил я. Голос дрожал от неверия и ярости.

Северен улыбнулся, и факелы вспыхнули, будто само пламя отшатнулось от него.

— Сальваторе убил твою мать, — прошипел он. — Он не смог бы в одиночку пережить Дредхолд, поэтому отправил её в могилу, а потом подставил тебя, обвинив в её убийстве. Вся боль, каждый удар плетью, каждый приступ голода, который ты испытал здесь, — всё из-за него. Он хотел, чтобы ты гнил рядом с ним — несчастный, закованный в цепи, разделивший с ним одну и ту же проклятую судьбу.

Пол качнулся у меня под ногами.

Жар ударил в грудь, и стало трудно дышать.

На одно мгновение весь мир сузился до грохота собственного сердца, бившегося где-то под рёбрами.

— Нет… Лазарус, дай мне объяснить, — голос Сальваторе надломился, и последнее слово оборвалось на полпути.

Этот звук сорвал внутри меня что-то дикое.

— Нет?! — рёв вырвался сам собой, из места, где уже не осталось рассудка. Он ударился о стены, перекрыв звон цепей и шипение жаровен. — Ты убил её! Ты, блядь, убил мою мать!

Мир утонул в красном.

Тело двинулось раньше, чем я успел подумать.

Я бросился на него, волоча за собой цепи. Железо глубоко впилось в запястья, пока я рвался вперёд. Каждая мышца горела от ярости. Каждый вдох отдавал дымом и кровью.

— ТЫ ДОЛЖЕН БЫЛ СДОХНУТЬ ВМЕСТО НЕЁ!

Улыбка Северена стала ещё шире, зубы сверкнули в дымке. Его голос скользнул по залу — холодный и ядовитый.

— Пока ты спал под звёздами на пляже рядом с Амарой, он снова и снова вонзал нож в твою мать. Она сопротивлялась, но он оказался сильнее. Когда её кровь залила пол, он бросил её там. Оставил кинжал рядом с телом, чтобы в убийстве обвинили тебя. Он сделал всё, чтобы весь мир поверил, будто её убил ты.

Он поднял руку.

Между нами возникло зеркало из полированной бронзы. Его поверхность пошла рябью, словно потревоженная вода.

— Посмотри на то, чего ты так долго не замечал, — прошептал он.

По поверхности зеркала вспыхнул свет.

Изображение начало проступать — лунный свет разливался по чёрному песку побережья Угарита, море было беспокойным и холодным. Мы с Амарой спали возле догорающих углей костра. Волны подкатывали так близко, что касались наших ног, а ночь была наполнена солью и тишиной.

Потом рядом с нами зашевелился Сальваторе. Он медленно поднялся. Морская вода стекала по его ногам, мокрые волосы прилипли к лицу. Несколько мгновений он просто стоял, наблюдая за нами, наблюдая за Амарой. Лунный свет превратил его глаза в стекло. Затем он отвернулся, и его тень длинной полосой легла на песок, пока он уходил к скалам.

Зеркало последовало за ним, когда он оставил берег позади и начал подниматься по узкой тропе, ведущей к верхним террасам Угарита. Вид на море исчез, и город застыл в полной тишине — закрытые лавки, едва горящие глиняные лампы, ни единого движения на улицах. Он шёл по ним, словно призрак, проходящий сквозь сон, а затем свернул на небольшую улицу, ведущую к моему дому.

Он остановился у двери. На одно мгновение заколебался. Потом им овладела ярость — или что-то ещё более тёмное. Он с силой ударил плечом в дверь один раз, второй. На третий удар дерево треснуло, и дверь разлетелась внутрь дождём щепок.

По зеркалу пробежал дым, и изображение переместилось внутрь дома.

Очаг почти погас. Вдоль стены стояли глиняные кувшины, а по штукатурке дрожали тени. Моя мать стояла у огня, подняв руки. Она дрожала, что-то говорила, но зеркало удерживало тишину.

И тогда в разбитый дверной проём вошёл Сальваторе. Его глаза были безумными, челюсть крепко сжата, а в руке блеснул кинжал. Лезвие поймало отблеск огня и опустилось — раз, другой, снова. Каждый удар глухо отдавался в воздухе, словно сердцебиение, превратившееся в камень.

Тело моей матери осело. Кровь хлынула из ран, густая и алая, собираясь лужей под ней. Она попыталась отползти, её ладони скользили по крови, но он схватил её за волосы и вонзил кинжал в последний раз.